— Ты прекрасно расслышал, — продолжает он. — Я знаю, что она хотела тебя.

— Мы постоянно шутили об этом, — напоминаю я ему. — Это было забавно.

— Мне никогда не было забавно, — говорит он. — Тот факт, что я был лишь вторым выбором. Я всегда на вторых ролях по сравнению с тобой, капитан.

Я удивленно отшатываюсь от него, потому что между нами никогда такого не было.

— На вторых ролях? О чем ты черт побери говоришь? Ты что, совсем идиот? Похоже, так и есть. Ты был любимым ребенком. Старшим. Маменькиным любимчиком. И папиным тоже. Это ты должен был вести «Ночной ветер» с самого начала, а не я.

— Потому что я не хотел эту работу, — отвечает он. — У тебя всегда лучше получалось быть капитаном. Ты умеешь объединять людей.

— А ты заставляешь этих людей слушать тебя. Тебя уважают куда сильнее, чем меня.

Он пожимает плечами.

— Я лишь к тому, что Сэм хотела тебя. Она довольствовалась мной. И боюсь, в конце концов я так и не смог дать ей то, чего она хотела. — Он устремляет на меня страстный взгляд. — Я любил ее, правда любил, но так и не смог дать ей ту любовь, в которой она нуждалась, ту любовь, которую она изначально хотела получить от тебя.

Я сглатываю, жалея, что сам не остановился у таверной девки, чтобы пропустить стаканчик. Как же хочется подобрать правильные слова.

— Вы были отличной парой, — говорю я ему. — Вы дополняли друг друга. И независимо от того, что ты думаешь о ее или своих чувствах, в конце концов это уже не имеет значения, потому что есть Лукас. Потому что у вас родился сын, которого ты очень любишь. Сын, которому отец нужен как никогда.

Он крутит в руках стакан и смотрит на меня задумчивым и на удивление трезвым взглядом.

— А ты собираешься стать отцом?

Этот вопрос застает меня врасплох.

— В смысле, снова, — добавляет Тейн.

— Никакого «снова» не будет, — резко отвечаю я. Затем расслабляю плечи. — То есть, хотя Хиллы больше нет, я никогда не перестану быть ее отцом. Смерть этого не меняет. Она всегда будет моей дочерью.

Он кидает взгляд на меня и терпеливо ждет продолжения.

Я вздыхаю.

— Но я понимаю, о чем ты — насчет Марен.

— Да.

— Если честно, мы с Марен еще не обсуждали это. Конечно, я думал о том, каково это могло бы быть. Наполовину сирена, наполовину член Братства? Ребенок был бы сущим чудовищем, но, разумеется, нашим чудовищем.

Тейн едва заметно улыбается.

— Разве все дети в какой-то момент не чудовища?

Я смеюсь.

— Это точно, бывают и такие. Но знаешь, я не считаю это главным для наших отношений. Я верю, что у Марен прекрасный материнский инстинкт, однако материнство не стоит у нее на первом месте. Возможно, со временем.

— Возможно, со временем.

— Хотя должен признаться: судя по тому количеству семени, что я изливаю в нее изо дня в день, я порядком удивлен, что она еще не забеременела.

Тейн издает стон и поднимается на ноги, опираясь на стол для равновесия, а на его лице появляется выражение брезгливости.

— Ладно, думаю, пора спать. Больше не желаю слышать ни слова о твоем семени.

Я смеюсь и смотрю, как он шатаясь удаляется.

— Ты уверен? У меня есть бесчисленное множество пикантных историй, которыми я могу тебя потчевать!

Он пренебрежительно машет рукой и исчезает за углом.

Я смотрю ему вслед, как он направляется вверх по лестнице в сам постоялый двор, а не в таверну, и расслабляюсь, довольный тем, что, возможно, мне удалось вернуть его к здравому смыслу. Затем я откидываюсь на спинку стула, вдыхая пьянящий аромат франжипана в воздухе и наблюдая за луной на воде и силуэтом «Ночного ветра», застывшего у кромки прибоя. Я знаю, что она так же стремится вернуться в море и продолжить путь, как и я.

Я сижу так какое-то время, жалея, что у меня нет сигары, пока не слышу стук каблуков по булыжникам за своей спиной.

— Могу я составить вам компанию, капитан?

Я поворачиваюсь и улыбаюсь Марен, которая подходит к моему столу. Ее иссиня-черные волосы высоко подобраны на макушке — скорее из-за удушливой жары и влажности, чем из соображений моды, — а платье гораздо наряднее того, что она носит на корабле. Его насыщенный бирюзовый цвет и пурпурная шелковая нить на груди и животе напоминают мне о ее сиренском хвосте, и, наверное, именно поэтому она его выбрала.

Мое сердце бьется быстрее крыльев колибри — это ощущение возникает каждый раз, когда она рядом, — и я отодвигаю для нее стул, жестом приглашая присесть.

— Принцесса, — приветствую я ее.

Она награждает меня легкой укоризненной улыбкой. Это прозвище ей больше не по душе, но когда она выглядит так, я просто не могу называть ее иначе.

— Я заметила, у вас с Тейном был вид человека, ведущего душевный разговор, — комментирует она.

— Ага, — говорю я. — Как ты знаешь, у меня были поводы для беспокойства.

— И?