— Ну и не жалей. — Он захрустел лепешкой. — Зрелище, конечно, знатное, когда он над лесом идет, тень на полверсты. Только под этой тенью служить, я тебе скажу, занятие на любителя. У командира глаз такой, что он с высоты видит, у кого сапог не чищен.

Тишка при слове «дракон» забыл про арбалет и развернулся всем корпусом, глаза у него стали по медяку. Ланс хмыкнул и щелкнул его по макушке.

— Что, брат, дракона поглядеть охота? Все вы одинаковые. Ты лучше моли своих богов, чтоб он к вам сюда не заглядывал. Где командир, там смотр, где смотр, там наряды вне очереди.

— А воет-то кто по ночам? — спросила я как бы между делом. — Слыхали, поди. На два голоса, складно так.

Парни переглянулись, и в этом перегляде было больше ответа, чем в словах.

— Зверье, хозяйка, — сказал Ланс, слишком легко. — Лес большой. Ты на ночь запирайся, и вся недолга. Забор у тебя справный, засов есть?

— Есть.

— Ну и ладно. — Он поднялся, отряхнулся и вдруг посерьезнел. — Ты вот что, хозяйка. Мы тут ходим через день, дозором, наш это маршрут теперь. Ты пеки, не прогадаешь. У нас в лагере от каши казенной уже скулы сводит, а лепешек твоих я сейчас взял бы полсотни, и разлетелись бы. Ребята с жалованьем, платить есть чем. Подумай.

Я завернула им с собой по свертку, как обещала, и провожала до калитки уже с полной головой арифметики.

Арифметика выходила такая. Лепешка простая, мука да вода, обходится мне в сущие гроши, а с начинкой, с крапивой и яйцом, чуть дороже, но крапива дармовая, а яйца свои и будут прибывать. Продавать по медяку за пару, для солдата с жалованьем цена смешная, а для меня двадцать пар это десять медяков в день. Десять медяков в день это, простите, заработок, за который в деревне спину гнут от зари до зари. А если отряд большой, а он большой, раз лагерь третью неделю стоит, то и полсотни лепешек разойдутся, Ланс врать не станет, вон как сверток к груди прижал.

Муки, правда, надо будет брать уже мешком. И сыворотки или молока для теста. И противень бы в печь, на камнях много не напечешь. Список покупок в моей голове разросся до второй страницы, но впервые за все эти дни он меня не пугал, потому что напротив списка появилась цифра прихода.

Я неделю ломала голову, где взять источник, а источник сам вышел из леса, на запах, в казенных сапогах.

— Спасибо за дрова, служивые. Заходите с дозором, накормлю.

— Не сомневайся, хозяйка! — Ланс уже от пролеска обернулся и махнул. — Мы теперь этот маршрут никому не отдадим!

После такого обеда посуды набралось порядочно, и мыть ее вызвался Тишка. Сам, без напоминания, сгреб миски и кружки стопкой и потопал к ручью. Я проводила его взглядом, отметила про себя, что работник у меня входит во вкус, и села к своему шитью.

Вернулся он нескоро. И еще от калитки я увидела, что идет он не так. Медленно, нога за ногу, и руки держит перед собой горстью. Он подошел, остановился в шаге и протянул мне ладони. На ладонях лежали черепки. Все, что осталось от глиняной миски.

— На камнях выскользнула, — сказал он ровно.

И встал. Я это движение уже видела и второй раз узнала сразу. Плечи вверх, голова в плечи, разворот боком, левым, локоть пошел кверху, прикрывая ухо. Он мог убежать от ручья в лес, мог закинуть черепки в воду и сказать, что миску унесло. Он пришел сам, принес их в руках и теперь стоял и ждал. Молча, привычно, по-заученному.

Ждал удара.

У меня внутри стало холодно и очень тихо. Я отложила шитье и забрала черепки с его ладоней.

— Глиняная, — сказала я. — Глиняные бьются, на то они и глиняные. За миску в этом доме не бьют. И за доску не бьют, и за крынку. Тут вообще не бьют, заруби себе и сестре передай. Черепки не выбрасывай, в дело пойдут. Истолчешь их завтра в крошку, подмешаем в глину. Битый черепок для гончара добро, с ним посуда в обжиге не трескается, лучше песка работает. Тишка посмотрел на меня, на черепки, опять на меня.

— Бить не будешь, — сказал он. Уже без вопроса, утверждением, будто записывал в свои счеты новое правило и проговаривал его вслух, для верности.

— Не буду. А вот работы тебе за миску добавлю, это по-честному. Пойдешь сейчас к ручью и поищешь мне глину. Хорошую, жирную. Знаешь, как проверить?

— Чего ее проверять. — Он шмыгнул носом, приходя в себя. — Глина и глина.

— Э, нет. Глина глине рознь. Смотри и запоминай, наука дармовая. Берешь комок, разминаешь в пальцах и катаешь колбаску, тонкую, с палец. Потом сворачиваешь ее в колечко. Если гнется и не трескается, глина жирная, годная, из такой посуду лепят. Если рвется и сыплется, тощая, ее только на замазку. Ищи по берегу, где ручей бережок подрезал, там она обычно и лежит, пластом, серая или рыжая.

Купить новые миски мне было попросту не на что, медяков после базара не осталось ни одного, и ждать их было неоткуда до первой солдатской выручки. Зато у меня была река глины под боком, печь, которая через день-другой дозреет до большого жара, и полный дом рабочих рук. По молодости, в деревне, я у соседа-гончара насмотрелась на это ремесло вдоволь, а что подзабыла, то руки вспомнят.