Лиля постояла, посмотрела на меня снизу вверх. И пошла обратно в бурьян, и через время принесла еще горсть, и опять ни одной ошибки. Так и повелось до вечера, Тишка валил и таскал, Лиля выбирала и сортировала, и пучки у нее выходили ровные, будто она всю жизнь только этим и занималась.

Вязать и вешать я учила уже обоих. Комлем вверх, головками вниз, под навес, в тень, на сквозняк. На солнце нельзя, выгорит трава, вся сила из нее уйдет.

Сама я тем временем села у крыльца за шитье. Тик у меня был куплен ровно под это дело, и кроила я его, как привыкла, с газетки, то есть без газетки, но по старой памяти, руки помнили. Два чехла под матрасы, на печь детям и на лавку себе, и два поменьше, под подушки.

С набивкой вопрос решился сам, во дворе. За домом, вдоль лесной стороны, стояла прошлогодняя трава, высокая, высохшая на корню, ломкая и звонкая, ее и косить не надо было, руками бралась. Тишка перетаскал ее к крыльцу гору. Сверху я велела добавить сегодняшней, что с утра вялилась на солнце и к вечеру дошла до сенного духа. В подушки, подумав, положила по горсти ромашки и полыни, ромашку для сна, полынь от всякой мелкой живности, старый способ, дешевле не бывает.

К сумеркам один матрас был набит, взбит и водружен на печь. Толстый, тугой, он занял всю лежанку, и Кузьма опробовал его первым, не спросив разрешения. Второй чехол лежал скроенный, на завтра.

Ужинали уже в потемках, по-простому, лепешками с горячим кипятком из чайника, я заварила в нем сушеный лист малины. Дети клевали носами прямо за столом. День у них вышел длинный, а сытый день выматывает отвыкшего человека почище голодного, это я по себе знала.

— Спать, — скомандовала я. — Лиля на печь, там матрас новый, обновишь. Тишка, ты куда определишься?

— Я тут. — Он кивнул на пол у двери. — Привычнее мне.

У двери. У выхода. Я спорить не стала, кинула ему охапку сухой травы потолще и свой плащ сверху.

Лиля забралась на печь, повозилась, устраиваясь, и затихла. Сверток с лепешкой и корка уехали наверх вместе с ней. Кузьма потоптался, выбирая между мной и печью, и ушел наверх, к Лиле. Кот, он всегда знает, кому нужнее.

Я задула лучину и легла на свою лавку, на сено, застеленное новым полотном. Дом затихал. Куры завозились в загоне и смолкли. Тишка у двери долго лежал без звука, и дыхание у него было осторожное, не сонное. Потом усталость взяла свое.

А я лежала и смотрела в потолок.

Двое детей спали в моем доме, чужих. Своих у меня никогда не было и быть не могло. Семьдесят девятый год, роды сутки с лишним, малышь родился мертвым. Потом чистка, потом заключение, сухим казенным языком, детей иметь не сможете. Мне было двадцать шесть. Мужа после этого хватило на два года.

Ну, что уж теперь. Я повернулась на бок. Завтра надо было варить каши больше, дошить второй матрас, показать Лиле хлебный ларь. Едоков в хозяйстве стало четверо, а серебрушка осталась одна, и с этим тоже надо было что-то решать.

Проснулась я среди ночи, сама не знаю от чего. Угли в печи дотлели, в доме стояла темень, только от окна, из щели между ставней, лежала на полу серая полоска лунного света.

В этой полоске, у самой двери, стоял Тишка.

Одетый. С моей дорожной сумкой в руках.

Мы смотрели друг на друга через темную комнату, и никто из нас не сказал ни слова.

Дорогие читатели, дайте обратной связи в комментариях, чтобы я понимала, что роман стоит писать и его не два человека читает. Мурр

16

Мы стояли и смотрели друг на друга. Он у двери, с моей сумкой в руках. Я на лавке, приподнявшись на локте.

Кричать было нельзя. Хватать, стыдить, выговаривать тоже нельзя, все это я знала твердо. Крикни я сейчас, и через минуту в этом доме станет на два человека меньше.

Я села, спустила ноги на пол и сказала обычным голосом, каким спрашивают, который час.

— Уходить надумал, дело хозяйское. Лепешки на столе, возьми половину, ночью в лесу голодно. Только сестру разбуди. Одна она тут не останется, уговор был, вы вдвоем.

Тишка стоял, не шевелясь.

— Я не ухожу, — сказал он наконец. Хрипло, в пол.

— А что тогда?

Он молчал долго. Пальцы на сумке сжимались и разжимались.

— Проверял. — Слово вышло у него через силу, как гвоздь из сухой доски. — Что у тебя там. Взрослые, они по-разному. Одна тетка тоже добрая была, кормила. А потом пришли какие-то, и Сеньку с Малым увели. Больше их не видели. Я с тех пор всегда проверяю. Веревки там, бумаги, кандалы какие.

Вот оно что. Я встала, подошла к двери. Тишка подобрался, но с места не двинулся. Я взялась за засов и отвела его в сторону, железо лязгнуло в ночной тишине громко, как выстрел. Потянула дверь, и она открылась в темень, в стрекот ночного луга, в холодок.

— Смотри сюда. Засов один, вот он, изнутри. Твоей рукой открывается, моей, чьей угодно. Снаружи замка нет. Понял, о чем я?

Тишка смотрел на распахнутую дверь. На засов. Опять на дверь. Ночь стояла за порогом, большая, черная, вся его, бери и уходи.

— Понял, — сказал он.