— Белые они станут. Уголь смывается, а грязь с собой уносит. Не веришь, проверь. Ты у нас все проверяешь.Против «проверь» он не устоял, я на это и била. Долго потом ловил свое отражение в ведре и разглядывал зубы, и по лицу было видно, что результат его удивил. С того дня ритуал встал в расписание намертво, утром и вечером, у ведра, и Лилю Тишка проверял сам, по-старшински, заглядывая ей в рот, как заправский фельдшер. Лиля порошка на палочку набирала микроскопически, экономила. Я делала вид, что не замечаю. Экономность у этих детей сидела глубже зубов, ее предстояло вымывать годами сытой жизни, а не углем.

19

После обеда настал час большой глины.

Отмокшая глина стала тяжелой, ровной, без сухих комков. Я отжала лишнюю воду через тряпицу, и мы вывалили ее на старую доску у крыльца. Рядом встало ведро с водой, руки мочить, миска с песком и урок начался.

— Значит, так, работники. Сперва черепки.

Черепки от покойной миски Тишка растолок в ступке, вернее, в чугунке камнем, до крошки, до крупки. Толок он с чувством, с полной отдачей, я так понимаю, у него с этой миской были свои счеты, и он их сводил.

— Битый черепок для гончара добро, — приговаривала я, подсыпая крошку в глину вместе с песком. — Посуда с ним в обжиге не трескается. Так что миска твоя не пропала, она сейчас в четыре новые перейдет. Круговорот посуды в хозяйстве.

Песок мы принесли с ручья, с отмели, чистый, промытый водой. Я отмеряла на глаз, примерно четверть к глине, и еще горсть черепковой крошки, и велела запомнить пропорцию. Месили по очереди, на доске, как тесто, с водой, подливая понемногу. Работа эта только с виду простая, глина сперва упрямилась, липла, расползалась, а потом, как домесили, вдруг стала послушной, плотной, гладкой, хоть к щеке прикладывай.

— Вот теперь она рабочая, — сказала я. — Слышите, как скрипит? Глина, когда готова, поскрипывает под пальцами. Запоминайте на ощупь, словами это не передать.

Я скатала первый ком, размяла лепешкой, подняла борта, огладила мокрыми пальцами. Миска вышла толстая, кривобокая, но крепкая.

— Красота не главное, — сказала я, ставя ее на доску. — Главное, чтоб стенка была ровная по толщине, без тонких мест. Где тонко, там в обжиге и порвется.

— А чего она у тебя кривая? — тут же отметил Тишка, разглядывая мою первую миску.

— А у нас тут гончарного круга нет, у нас лепка ручная, она вся кривая. Кривая, да своя. Ты сперва свою слепи, потом критикуй, критиковать вся деревня умеет.

Дальше пошло веселее. Тишка лепил, как работал, зло и старательно, язык на сторону, у него выходило крепко, хоть и косили немного.

— Ничего, — утешила я. — Из кривой миски каша не выливается, проверено. Главное, дно ровняй, чтоб не качалась. Вот так, стукни донцем о доску легонько, она сама сядет.

А Лиля меня опять удивила. Я показала ей жгутовый способ, самый простой и самый верный для ручной лепки. Катаешь из глины колбаску, укладываешь ее кольцом на донце, приглаживаешь мокрым пальцем, чтобы шов исчез, сверху следующее кольцо, и так посудина растет, виток за витком, как гнездо у ласточки. Показала один раз.

Больше показывать было нечего. Пальцы у нее были аптекарские, я это уже знала, но тут они развернулись в полную силу. Жгутики у нее выходили ровные, как из-под машинки, кольца ложились ровно, швы исчезали под пальцем без следа, и посудина росла тонко, ровно, кругло, у меня в ее годы так не вышло бы. Она работала, склонив голову набок, сосредоточенная до кончиков ушей, и на щеке у нее засыхала глиняная полоса, которую она посадила, отводя волосы.

— Гончар растет, — сказала я. — Глядишь, к зиме на базар свою посуду повезем.

К полудню на доске выстроилась вся наша будущая столовая. Шесть мисок, с запасом, четыре кружки, тоже с запасом, горшочек под мед, которого у нас пока не было, но Тишка сказал, что будет, значит, и горшочек нужен. И одна плошка курам, ее Лиля слепила по собственному желанию, с толстыми боками и волнистым краем, для красоты, надо понимать. Слепила и понесла показывать к загону, прямо сырую, на дощечке, торжественно, как награду. Ряба с Сиреной подошли к частоколу, оглядели изделие, одна боком, вторая боком, и одобрительно заквохтали. Приемка состоялась. Доску с посудой мы отнесли в темнушку, в самый ровный сухой угол, подальше от сквозняка и солнца.

— Теперь главное, — объявила я. — Пять дней не трогать. Совсем. Глина спешки не прощает, кто торопится, тот черепки получает. Сохнуть должна медленно, в тени, тогда не потрескается. Заведующая, принимай под охрану вместе с ларем.

Лиля кивнула и в тот же день установила над темнушкой негласный надзор. Кузьму, сунувшегося обнюхать производство, вывели за шкирку, в смысле, оттеснили ладошкой, и он ушел, оскорбленный до кончика хвоста.

Вечером девятого дня, отскребая с доски и с детей остатки производства, я подвела итог. Руки у обоих работников оказались на месте, глина в темнушке сохла, и в хозяйстве заводилось второе ремесло.

Печь, к слову, я в тот вечер протопила уже по-рабочему, без оглядки. Просушка ее кончилась, и кладка держала жар ровно, всем телом, как и положено хорошей печи.

И на этом жару я исполнила то, ради чего покупался сыр, сговаривалось масло и весь день топилась печь.