Развешивали добычу вместе, под навесом, в тени. Я показала раз, как вязать пучок и как цеплять его комлем вверх, и дальше только подавала. Лиля вешала. Тянулась на цыпочках, сопела, но вешала сама, и ряд у нее выходил ровный, пучок к пучку, загляденье, а не ряд.

С кипреем я отдельно повозилась и детей приобщила. Лист иван-чая, если его просто высушить, дает заварку так себе, сено сеном. А вот если каждый лист покатать в ладонях, помять, чтобы потемнел и пустил сок, а потом дать ему полежать в тепле под тряпицей и уже тогда досушить, заварка выходит темная, густая, с медовым духом, не всякий купеческий чай так может. Этому меня тоже тетя Манана выучила. Мы сели втроем на крыльце и катали листья, ладонь о ладонь, и Лиля скоро приноровилась лучше меня, пальцы у нее были ловкие, аптекарские, а Тишка пыхтел, у него листья рвались.

— Ты не дави, ты катай, — показала я. — Как хлебный шарик. Вот так.

Мокрицу с грядки у забора я велела детям носить курам, по горсти в день, и объяснила, за что курам такой почет. Зелень для несушки первое дело, от нее и яйцо крупнее, и желток ярче. Лиля отнесла горсть, просунула сквозь частокол и присела смотреть, как Ряба с Сиреной наперегонки ее расхватывают. Просидела, между прочим, четверть часа, и куры под ее взглядом чувствовали себя, судя по всему, как артистки при полном зале.

Сама я села на крыльце за шитье. Платье Лильке я скроила еще вчера, сегодня сшивала, и параллельно раскроила из полотна две ночные рубахи, простые, длинные, до колен. План у меня на вечер был обширный, банный, и чистое к нему полагалось приготовить заранее.

К полудню платье дошло до примерки. Я позвала Лилю с луга, поставила на крыльцо и надела на нее обновку через голову, прямо поверх старого. Ситец был немаркий, темно синий, я такой нарочно выбирала, и на беленькой Лиле он сел, как влитой, я только по подолу наметила, где подшить.

Лиля стояла смирно, руки в стороны, как велено. Потом опустила глаза и стала смотреть на себя. Одну руку она отвела назад и нашарила за спиной Тишкин рукав, брат как раз подошел поглядеть. Дернула. Тишка посмотрел на сестру в новом платье, шмыгнул носом и выдал.

— Ну. Справное. Носи давай.

По Лилиному лицу прошло что-то быстрое, как солнечный зайчик. Тень будущей улыбки.

— К вечеру подошью, завтра наденешь, — сказала я и стянула платье обратно через голову, пока в нем не убежали на луг. — А теперь оба работать, до обеда еще час.

Час до обеда прошел мирно. Я дошивала подол, дети работали, двор жил своим гулом, куриным, травяным, рабочим.

К обеду у меня поспевала каша и грелись камни под лепешки. Яйца, оба утренних, пошли в дело, я порубила их с молодой крапивой и заворачивала начинку в тесто, а дети крутились рядом, и я заодно вела политинформацию.

— Крапива, чтоб вы знали, первая зелень от весенней хвори. Бывает такая болезнь, когда человек всю зиму ест один хлеб да кашу. Десны кровить начинают, зубы шатаются, ноги пухнут, раны не заживают. Цинга называется. А кто зелень ест, крапиву, лук, ягоду, у того ее не бывает никогда. В зелени сила такая живет, витамин называется, слово городское, но вы запомните. Зубы целы, значит, витамин был. Поняли, работники?

— Поняли, — сказал Тишка и на всякий случай потрогал языком свои зубы. Зубы у него, кстати сказать, для улицы были на удивление целые, а вот десны при осмотре мне вчера не понравились, бледные, рыхловатые. Ничего. Крапива, зелень, молоко, к осени выправим. Лиля слушала мою лекцию так же, как слушала все, молча и внимательно, а потом взяла из кучки крапивный листок, покрутила и осторожно, вопросительно потянула в рот.

— Сырую не надо, обожжёшься, — остановила я. — Ее сперва обварить или обмять. Вареная она добрая, сама увидишь за обедом.

Лепешки шипели на камнях, каша булькала, запах шел столбом, и вот на этот запах из пролеска и вышли двое.

Я увидела их раньше, чем услышала, двигались они тихо для таких здоровых. Двое мужиков, рослых, в одинаковых серых куртках с нашивками, у каждого на поясе тесак, за плечом у одного арбалет. Шли они от леса, наискось через луг, прямо к моему двору.

Внутри у меня екнуло. Разговоры с базара, вой по ночам, обозы на тракте, все это пронеслось разом, и рука сама прикинула, сколько шагов до кочерги у печи. Далеко. Я, не поворачивая головы, нашла глазами детей. Тишка уже стоял у крыльца, и Лиля уже была у него за спиной, среагировали они на чужих быстрее меня, наука улицы. У Тишки в руке, я заметила, оказался топор, взял с колоды, не поднимая, просто взял и держал у ноги.

17

Бежать было поздно, прятаться глупо, да и шли эти двое в открытую, не таясь, а лихие люди, как я понимаю, по чужим дворам средь бела дня в открытую не ходят. Я вытерла руки о фартук, взяла с камней деревянную лопатку, просто чтобы руки были заняты, и выпрямила спину. Испуг испугом, а показывать его последнее дело, это правило одинаково работает что с дебоширами, что с начальством, что с чужими вооруженными мужиками.

— Доброго дня, хозяйка! — крикнул передний еще от забора и поднял пустую ладонь. — Ты не пугайся, мы с дозора. Дозволишь подойти?