— Тишка, на тебе дрова. Зима, она вон за тем лесом стоит и ждать не будет. Валежник таскай вдоль опушки, вон туда, к стенке. Только уговор железный. В лес не заходить. Совсем. Работаешь по кромке, где я тебя от крыльца вижу. Дальше первых деревьев ни ногой.

— А чего там? — тут же сощурился Тишка. — В лесу-то?

— А ничего хорошего. Слыхал, как ночами воет? Вот и весь сказ. По кромке валежника на три зимы наберешь, а в лес ни ногой, или уговор, или врозь.

— Понял, не дурак, — буркнул он, но по глазам было видно, запомнил накрепко. Про вой он слыхал.

— Лиля, ты со мной и при травах. Сегодня собираем на чай, покажу что.

Вышли вдоль пролеска, по кромке луга, все втроем, я показывала, дети запоминали. Кипрей я нашла первым, он стоял по опушке розовыми свечками, его ни с чем не спутаешь.

— Вот это иван-чай. Главная наша заварка на всю зиму. Лист брать вот так, сверху вниз, горстью, стебель не ломать, он еще нарастит. Высушим, будет чай не хуже покупного.

Дальше пошло по порядку. Лист малины и лист земляники, эти от простуды первое дело, зимой с ними и хворь не страшна. Душица, розовая, душистая, для сна и для спокойствия, ее в подушку тоже хорошо. Мята у ручья, эту рвать щедро, она от того только гуще кустится. Зверобой с желтыми звездочками я показала отдельно и велела брать по чуть-чуть.

— Этот от девяноста девяти хворей, так старые люди говорят. Желудок, простуда, когда тоска заедает, тоже он. Но трава сильная, ее в чай по щепотке, а не горстями. Запомнили? Лиля, повтори… — Я осеклась. — Лиля, покажи, какую по чуть-чуть.

Лиля обвела глазами луг, подошла и тронула пальцем желтую звездочку зверобоя. Точно.

— Правильно. Работаем.

У ручья я показала щавель, кислые стрелки, эти прямо в рот можно и в похлебку, лучшая кислинка, пока нет капусты. Тишка попробовал, сморщился и тут же нарвал полную горсть. Лопух я показала у тропинки, здоровенный, ушастый. Лист лопуха к ушибу или к нарыву первое средство, а корень, если выкопать по осени да запечь, еда, и еда сытная, в голодный год лопух деревни спасал. Тишка на слово «еда» посмотрел на лопух с новым уважением.

По дороге назад я показала еще, что попалось. Тысячелистник, белые шапочки на жестком стебле, этот кровь останавливает, к порезу лист размять и приложить, в хозяйстве вещь первая. Таволгу у ручья, пышную, медовую, ее в чай при жаре и когда голова болит. Чабрец на сухом пригорке, ползучий, пахучий, от кашля зимой незаменим. И шиповник у пролеска я приметила, целый куст, ягоды еще зеленые.

А на обратном пути Тишка сам показал сестре клевер. Присел у розовой шапки, выдернул из нее трубочку и сунул в рот.

— Гляди, Лилька. Кашка. Ее сосать надо, там сладко. Мы с пацанами в Замостье всегда… — Он осекся на полуслове, глянул на меня и закончил тише. — Ну, сладко, короче.

Лиля вытянула трубочку, пососала. Глаза у нее округлились, и она немедленно потянула вторую. Так они и сидели вдвоем на корточках над клевером, деловитые, как две пчелы, и я их не торопила. Такие вещи поважнее любого расписания.

— Этот куст запоминаем и караулим. К осени ягода покраснеет, соберем и высушим. В шиповнике витамина больше, чем во всей аптеке. Зимой отвар, и никакая цинга не сунется.

И мы заработали. Тишка волочил из-под опушки валежник, сухие сучья, ветровал, целые лесины, крякал, упирался, но тащил, и куча у стены дома росла на глазах. Раз он приволок лесину в два своих роста и стоял возле нее, дыша, как загнанный конек, и я уже открыла рот сказать, чтоб не рвал пуп, и закрыла. Сам сообразит, не дурак. Сообразил, следующие таскал по разуму.

Лиля ходила по лугу со своей торбочкой, медленно, глядя под ноги, и носила мне траву горстями, и в каждой горсти было ровно то, что заказано, лист к листу, ни одной ошибки. Кипрей к кипрею, малина к малине, душица отдельно, увязана травинкой, как ленточкой. Я к полудню поняла, что могу ее не проверять. Глаз у ребенка был аптекарский.

После полудня Лиля принесла мне очередную горсть, и в горсти этой была ягода. Земляника, мелкая, лесная, темно-красная, с десяток ягодок, она нашла полянку у пролеска. Себе она, судя по перепачканному подбородку, тоже перепало, и брату, я видела, она снесла первому.

— Клад нашла, — похвалила я. — Ягоду тоже запоминаем, где растет. Земляника это и вкус, и польза, ее и в чай сушат, лист мы уже брали, а ягода детям первое лакомство и первое лекарство. Ешь, заведующая, заработала.

Один раз я оглянулась на луг и застала картину. Лиля стояла посреди травы, замерев, с протянутой рукой, а на руке у нее сидела бабочка, большая, рыжая с черным. Девочка не шевелилась и смотрела на нее во все глаза, и торбочка висела забытая. Бабочка посидела, повела крыльями и снялась, и Лиля провожала ее взглядом, задрав голову, до самой опушки. Потом спохватилась, оглянулась на меня, я успела уткнуться в свое шитье, и заработала дальше, как ни в чем не бывало.

Шесть лет человеку. Успеть бы вернуть ей детства за эти шесть лет, хоть частями.