На рынке пришлось делать то, чего я надеялась избежать. Разменивать последнюю серебряную монету.

Медяков у меня не осталось ни одного, а список был такой, что медяками бы и не обошлось. Я выложила серебрушку на прилавок и мысленно с ней попрощалась. Неприкосновенный запас на этом заканчивался полностью. Оставались руки, печь, куры и план для заработка.

Брала я по списку, обдуманно, на оборот, а не на проедание.

Муки взяла полмешка, лучшей, какая была, мука теперь мое сырье, а на сырье не экономят. Соли крупной. Специй набрала с запасом, каких нашлось. Тмина кулек, семени укропного, лаврового листа связочку, перца горошком щепоть. Пару мисок деревянных, простых , есть из чего-то надо, пока свои глиняные не поспеют. Ложек еще две. И таз. Жестяной, мятый по одному боку, зато без единой дырки, я его простучала весь. Таз в хозяйстве вещь незаменимая, хоть стирай, хоть тесто на полсотни лепешек затевай, а мне светило именно такое тесто, если солдатская арифметика не врала.

А у съестных возов, среди хуторских, я нашла то, за чем шла отдельной строкой списка. Сырный воз. Тетка при возе, дородная, в белом переднике, торговала кругами белого рассольного сыра, и я устроила товару полную приемку, отломила пробу, помяла, понюхала, лизнула. Сыр был правильный, упругий, в меру соленый, такой в жару потянется, как надо.

Сердце у меня застучало вприпрыжку. Вот оно. Печь просохла и держит большой жар, масло сговорим сегодня же, а теперь и сыр. Все сошлось, все до последнего, чего я ждала с того самого вечера у костра, когда запах теста унес меня через целый мир на дачную летнюю кухню.

— Круг возьму, — сказала я тетке. — И вперед закажу. Сговоримся, так и по два в неделю брать стану. Понадобится много.

— Много, — уважительно повторила тетка, заворачивая круг в чистую холстину. — Никак запекаешь много, хозяйка?

— Вроде того. Только лучше.

Лавочник, отсчитывая сдачу медью, покосился на детей, смирно стоявших у прилавка, и вдруг выудил из-под прилавка два леденца на палочках, потертых, слипшихся.

— Держите, воробьи. За то, что руками ничего не хватаете. Первые дети в лавке, которые ничего не хватают.

Тишка взял свой леденец с достоинством, Лиля с недоверием, и оба посмотрели на меня, можно ли. Я кивнула. Дожили, подумала я. Дети спрашивают разрешения на леденец. Ну ничего.

Поблагодарили от души.

На обратном пути завернули к Зосе, за молоком и за главным разговором.

— Масло мне нужно, Зося. Сливочное. Постоянно, раза два в неделю по кому. Деньги у меня скоро появятся, могу деньгами, могу лепешками вперед.

— Масло. — Зося вытерла руки о передник и посмотрела на меня со значением. — Никак сдобу затеяла? Для солдатиков поди?

— Для них тоже, — не стала я темнить. Все равно вся деревня узнает через день. — Отряд большой, каша у них казенная, а жалованье живое. Буду печь на продажу.

— Хваткая ты, — с уважением сказала Зося. — Ладно. По четвергам и воскресеньям, сговоримся, чем брать. И вот чего. Сыворотку у мельничихи спроси, она ее свиньям девает, а тебе за медяк ведро нальет. В тесто, сама знаешь.

Ком масла на почин она вынесла сразу, не дожидаясь четверга, и домой мы возвращались груженые, как обоз. Крынка, масло, сыр, мука, таз, в тазу все остальное. Тишка тащил свою долю, пыхтел, но не сдавался. Хозяйство он теперь считал и своим тоже, а свое, известно, не тянет.

Дома покупки разошлись по местам. Мука в темнушку, на балку, специи на полку рядком, я их перенюхала все по очереди и осталась довольна, тмин был свежий, духовитый. Сыр и масло уехали в погребок, под дощечку с колечком, в холод. Таз я торжественно водрузила на лавку у печи. Служба его начиналась немедленно.

До обеда я закрыла еще один вопрос, который висел на мне с самой бани. Зубной.

Порошка зубного в этом мире не водилось, а зубы у детей были, и терять их я не собиралась. Средство медицина знает сто лет, и оно дармовое. Березовый уголь из печи, истолченный и просеянный через тряпицу в тонкую пыль, к нему растертая сухая мята и щепоть соли. Уголь чистит и тянет на себя дрянь, мята освежает, соль держит десну. Щетки я сделала из ивовых прутиков, срезала у ручья, один конец расплющила обушком ножа и разбила на мягкую кисточку. Ива дерево нежное, десны не дерет.

— Углем? — Тишка смотрел на черный порошок, как на подвох. — Зубы? Они же черные станут.