— Спишь? Хорошо тут, тепло, сытно И мытые мы теперь. И рубахи вон, новые. И платье тебе завтра. Вроде не бьет она вообще. Поживем пока.

Пока.

Я лежала лицом к стене, дышала ровно, как спят, и улыбалась в темноте.

Мне для начала хватит.

18

Платье я дошила утром, до завтрака, пока дети спали. Осталось-то было подрубить подол да пришить завязку у ворота, работа на полчаса при утреннем свете. Я разгладила его ладонями на столе, ровные швы, аккуратный подол. Платье как платье, самое простое. А смотрела я на него, как на именинный торт.

За завтраком я объявила программу дня.

— Собираемся и идем на рынок. Посуду нашу мы еще когда слепим да обожжем, а есть из чего-то надо уже сегодня. Заодно муки возьмем, соли, сыра, по хозяйству всякого. Лиля. Обновку сегодня и наденешь.

Лиля замерла с ложкой на весу. Посмотрела на меня, на платье, разложенное на лавке, опять на меня. Ложку она донесла мимо рта и даже не заметила.

Одевалась она долго и очень осторожно, каждое движение было аккуратным. Разгладила подол. Потрогала строчку на вороте. Прошлась от печи до двери и обратно, и походка у нее при этом была такая, будто она несла полный стакан и боялась расплескать.

Я смотрела на это и помалкивала. За свою жизнь я перевидала много обновок и много девочек в обновках, но чтобы платье надевали вот так, как надевают чужую драгоценность, мне видеть еще не приходилось. Ситец, самый дешевый на возу. По деньгам пустяк. А в ее в жизни, я так понимаю, первая вещь, которя для нее сшита, а не с чужого плеча.

Тишка оглядел сестру, обошел кругом, как лошадь на ярмарке, и вынес вердикт.

— Годится. Только ты это. В лужу не сядь, аккуратнее будь.

Сам Тишка щеголял в своем, старом, но стираном и залатанном, я на совесть отработала иглой каждую прореху. Заплатки вышли заметные, зато ровные, посаженные аккуратно, стежок к стежку. Бедно, но чисто, а это две большие разницы, как говорили у нас в отделении.

Перед выходом я провела смотр. Умыты, причесаны, у Лили волосы прибраны, у Тишки вихры прилизаны водой, надолго ли, вопрос отдельный. Кузьме оставлен приказ по гарнизону, куры пересчитаны, дверь закрыта, ставни прикрыты.

— Ходим вместе, по сторонам глазеем, руками ничего не хватаем, — довела я инструкцию до личного состава. — Тишка, старший по Лиле. Вопросы? Выдвигаемся.

Деревня встретила нас обычным утренним гулом, стуком, скотиной, бабами у колодца. И взглядами. Смотрели на нас, как и раньше, из-за заборов и из окон, только смотрели уже по-другому. Тогда глядели на чудную городскую девку из развалюхи. Теперь глядели на хозяйку с двумя детьми, отмытыми, причесанными, одетыми в чистое. Лиля шагала рядом, держась за мой подол, и то и дело косилась вниз, на свое платье. Тишка шел чуть позади, по-хозяйски, и бдил.

У Зосиного двора с синими ставнями нас окликнула ребятня, знакомая ватага с пустыря, и вихрастый знаменосец, что нес когда-то Рябу, подошел к Тишке первым, по-мужски, бочком.

— Здоров. Ты, что ль, теперь у нее живешь? У городской?

— Работаю, — солидно поправил Тишка. — При хозяйстве.

— А правда, что к вам солдаты ходят? С арбалетами?

— Было, — уронил Тишка небрежно, но грудь у него сама собой поехала вперед. —. Мы с ними дрова заготавливали.

Ватага уважительно загудела, и до площади мы шли уже с почетным сопровождением. А у колодца, где стояли с ведрами Зосины товарки, нас проводили долгим взглядом, и за спиной, вполголоса, но так, что слышно было прекрасно, потому что в деревне вполголоса не умеют, сказали.

— Гляди-ка, приодела оборванцев. И платьишко новое, сама шила, поди.

— Сама, а то кто ж. Она все сама, и дом подняла, и хозяйство ведет. Ладная девка, рукастая, что ни возьмет, все у ней спорится.

— Городская, а работящая. Повезет же кому-то.

Я шла, не оборачиваясь, и делала вид, что меня это не касается. А у самой, честно скажу, спина сама собой распрямлялась. Слава в деревне зарабатывается медленно, копейка к копейке, и цену ей я знала хорошо.

У кузни, куда я завернула по дороге спросить, не скует ли мне Гаррик лист под выпечку, обнаружился Тим. Сидел на колоде, ждал своего топора из починки. Меня он поприветствовал кивком, детей осмотрел с ног до головы своим прищуром.

— Приоделись, — оценил он.

— Стараемся.

— Она и готовит хорошо— сообщил Тим Гаррику, будто продолжая давний разговор. — Я у ней две недели столовался, так у старосты после ее каши есть не смог. Ложка не лезет.

— Да иди ты, — не поверил Гаррик.

— Вот тебе и иди. — Тим пожевал соломинку.

Гаррик посмотрел на меня с новым интересом, лист под выпечку, противень по-нашему, пообещал к той неделе и запросил по-божески. Сговорились на лепешки и медяки, половину так, половину эдак, ударили по рукам. Реклама, как известно, двигатель торговли, а Тим в рекламе оказался талант, кто бы мог подумать при его-то разговорчивости.