— Вот и хорошо. Дует, закрывай.

Я вернулась на лавку и легла лицом к стене. За спиной было тихо, потом дверь мягко стукнула, лязгнул засов, зашуршала сумка, возвращаясь на место, к стене. Потом прошуршало сено у порога.

Про эту ночь мы оба больше не сказали ни слова. Никогда.

Утром я поднялась первой, с рассветом, по привычке. Дети спали. Лиля на печи, свернувшись вокруг кота, Тишка у двери, лицом к комнате.

Я тихо, стараясь не скрипеть, перешагнула через спящего у порога Тишку, отодвинула засов и вышла на улицу. Двор стоял в росе, от луга тянуло свежим, куры в загоне уже топтались и поглядывали на меня с намеком. Я сыпанула им зерна, проверила воду в плошке, заглянула в бочку. Пусто пока, ну, до вечера время есть, девочки.

Дальше по хозяйству, как заведено. Развела костер, поставила воду, замесила на лепешки. Печь я решила протопить попозже и посерьезнее, у меня на нее были сегодня отдельные планы.

Дети проснулись сами. Сначала в дверях возник Тишка, взъерошенный, с отпечатком травяного стебля на щеке, за ним выплыла Лиля, со свертком под мышкой и котом следом.

— Подъем, работники, — сказала я. — Умываться, вода в ведре у крыльца. Кто чистый, тот завтракает.

Тишка у ведра фыркал и озирался. Ждал он, судя по глазам, чего угодно. Разговора. Попрека. Может, что вещи его уже за порогом. Я гремела у костра и в его сторону не смотрела.

Тут и Зося подошла со своей крынкой. Вошла во двор, увидела у ведра две детские макушки и встала, как воткнутая.

— Это чего это у тебя?

— Работники, — сказала я. — Тишка и Лиля. Наняла вчера. Тишка, прими молоко у тети Зоси, спусти в подпол. Дощечку у дальней стены видишь, с колечком? Под ней погребок.

Тишка подошел и принял крынку, серьезный. Зося отдала машинально и проводила его взглядом до самого ручья.

— Это ж те, базарные, — понизила она голос. — Побирушки которые. Ты никак умом тронулась, девка. Они ж обнесут тебя до нитки и в лес уйдут, у них это заведено.

— Обнесут, значит, мое горе. — Я сняла с камней первые лепешки, две завернула ей в лопух, как уговорено. — Пока что они мне полдвора бурьяна убрали и травы насушили. Держи лепешки.

Зося взяла сверток, пожевала губами, глянула еще раз на Тишку, на Лилю у ведра. Любопытство в ней боролось с осуждением, и любопытство, как всегда у Зоси, побеждало.

— Кормишь-то их чем? Самой поди есть нечего.

— Чем себя, тем и их. Каша, лепешки, зелень. С голоду пока никто не упал.

— Ну-ну. — Она помялась и выдала главное, ради чего, похоже, и стояла до сих пор. — Ты это. Гризельда твоя опять языком метет. По деревне ходит, всем рассказывает, мол, племянница умом тронулась, деньги невесть чьи проматывает. Мол, недолго ей куролесить осталось, найдется управа.

— Пусть метет. — Я перевернула лепешку. — Язык без костей, метла без прутьев. Спасибо, что сказала, Зося.

Зося ушла, оглядываясь. К обеду, я так прикинула, о моих работниках будет знать вся деревня, к вечеру обе соседние. Ну и пусть. Тайком такие дела все равно не делаются. А вот теткино «найдется управа», уже второе по счету, я отложила все в тот же ящичек с пометкой «неприятности». Ящичек понемногу тяжелел.

Завтракали в доме, за столом. Доели вчерашние лепешки с горячим чаем на малиновом листе, детям я налила по кружке Зосиного молока, по полной. Тишка свою выпил в три глотка и сидел потом, слизывая с губы белый след и косясь на крынку. Я долила ему еще полкружки и Лиле долила, для ровного счета. Молоко детям это святое, тут и обсуждать нечего, кости у обоих просвечивали, как у цыплят.

Свежие лепешки, утренние, я в ларь убрала, и убирала не сама.

— Лиля. Хлебный ларь теперь твое заведование, помнишь уговор? Принимай хозяйство. Твое дело смотреть, чтобы хлеб был убран и крышка закрыта, а то вдруг мыши. Хотя наш Кузьма не пропустит.

Ларь стоял в темнушке, старый, дубовый, с тяжелой крышкой, я его отмыла еще при разборе. Лиля подошла. Потрогала крышку. Подняла ее двумя руками, с усилием, уложила внутрь сверток с лепешками, ровно, по-хозяйски. Постояла, глядя внутрь. Потом опустила крышку, аккуратно, без стука, и разгладила ее ладошкой сверху.

Свой сверток, вчерашний, она в ларь не положила. Он так и был у нее за пазухой, и я сделала вид, что так и должно быть.

А в загоне меня ждала новость. В бочке, на сене, лежало два яйца. Два. Сирена, стало быть, догнала передовика производства.

— Девочки, объявляю благодарность обеим, — сказала я курам. — С занесением. Сирена, поздравляю, равнение на товарища дало результат.

Сирена приняла поздравление громко, с переливами, на всю округу. Скромность в число ее достоинств по-прежнему не входила.

За завтраком я распределила день.