Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые — они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.

Глава 43

Я проношусь через бальный зал как в тумане, чувствуя на себе сотни осуждающих взглядов, которые вонзаются в спину, словно град стрел.

Не могу поверить, что моей семьи больше нет… они просто исчезли. Любили ли они меня когда-нибудь? Заботились ли хоть раз?

Слезы застилают глаза, и я торопливо вытираю их, проходя сквозь массивные двери в коридор. Я иду, едва осознавая, что происходит вокруг.

Внезапно чья-то рука хватает меня за запястье и втаскивает в темную нишу.

— Что за… — начинаю я, но осекаюсь, понимая, что это Рук. Он внимательно смотрит на меня, и в его выражении читается беспокойство.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хлопая глазами.

— Я стоял у дверей, когда ты вышла, — отвечает он, отпуская мою руку. — Это было…

— Унизительно, — заканчиваю я, закрывая лицо ладонями. Он делает шаг назад, давая мне пространство.

— Только для твоих родителей, — говорит он. — Черт, ваши люди такие холодные. Вы называете нас животными, но мы бы никогда так не поступили со своей семьей.

Я судорожно выдыхаю и прислоняюсь к стене, тихонько стукнувшись об неё затылком, сдерживая новую волну слез. — Не могу поверить, что они вот так… списали меня. Я думала, они меня любят…

Я зажмуриваюсь, представляя выражение лица матери перед тем, как я ушла. То самое далекое, знакомое до боли выражение тревоги. Тени её специфической любви, которую я больше никогда не узнаю.

— Конечно, ты так думала, — горячо отвечает Рук, словно он в ярости за меня. — Они твои мама и папа. Они должны любить тебя, что бы ни случилось.

Я издаю горький, насмешливый смешок.

— Даже не верится, что я это спрошу, — говорит Рук, и неуверенность в его голосе заставляет меня поднять голову. Он трет затылок и сует руку в карман. — Тебе нужно… обняться? Или что-то вроде того?

Я выдаю короткий смешок от нелепости ситуации: Рук пытается меня утешить.

Должно быть, я выгляжу жалко.

Но при этом обнаруживаю, что киваю.

— Я давненько нормально не обнималась.

Он колеблется, словно уже жалеет о предложении, но в следующее мгновение оказывается передо мной, заполняя собой тесный уголок — своим запахом и тем самым способом, которым он так идеально заполняет пространство своего кителя.

Медленно он протягивает руки, воздух вокруг нас словно сгущается, когда он осторожно заключает меня в объятия. Поначалу мы оба немного скованны и неуклюжи, как будто делаем что-то запретное или просто забыли, каково это — двигаться в собственном теле.

Часть меня, большая часть, хочет просто рухнуть в его объятия, но я не уверена, что он это оценит.

Это просто объятия между друзьями.

Ну, почти.

Его руки слегка сжимаются, притягивая меня ближе.

Наконец я позволяю себе расслабиться в его руках. Он теплый и твердый, и кажется, что наши изгибы созданы для того, чтобы идеально совпадать в гармонии.

Это приятно. И это кажется безопасным.

Обнимать Одиночку не должно быть безопасно, но по какой-то причине — именно так я себя и чувствую.

Чем дольше мы стоим, растворяясь в этом моменте, тем острее я осознаю его физическое присутствие.

От него хорошо пахнет. Свежестью стандартного мыла Эмери, смешанной с чем-то, что говорит о дикой природе Пустошей. Ветром, открытым небом и звездами, которые он так любит.

Я обнаруживаю, что подаюсь вперед, утыкаясь носом в его шею, и закрываю глаза, делая глубокий, запретный вдох. С моих губ срывается болезненный стон, и он прижимает меня крепче. Наши тела соприкасаются повсюду, когда его рука скользит к моему затылку, заставляя поднять лицо.

Внезапно это перестает казаться дружеским жестом.

Он облизывает верхнюю губу — сначала один уголок, затем другой. Секундой позже он отвечает на мой жест: его голова опускается, и нос зарывается в нежную кожу за моим ухом.

Я выдыхаю прерывисто, сбивчиво, чувствуя, как сердце ускоряет бег, а температура тела стремительно растет.

— Черт, — шепчет он. — Ты доводишь меня до края.

Его голос звучит рвано, надтреснуто, в нем слышится глубокое разочарование.

Я не знаю, имеет ли он в виду, что я его раздражаю, или же он говорит это с тем же желанием, которое пульсирует в моей крови.