— Нокс, чего ты хочешь? — С меня правда довольно этого разговора.

Он делает глубокий вдох, решив, по-видимому, что устраивать сцену из-за Рука не стоит.

— Еще есть время передумать, — говорит он. — Твой отец…

— Он здесь? — Я всматриваюсь в плотную толпу, но из-за голов окружающих вижу не так уж много.

— Да, он попросил меня поговорить с тобой.

Я уже ухожу прочь.

— Поэт! — зовет Нокс, но я не оглядываюсь, продолжая искать родителей. Я делаю круг по залу и наконец замечаю их: они беседуют с парой, живущей этажом ниже. Их сын учится со мной в нескольких группах.

Они так поглощены разговором, в руках у них коктейли, и я замираю, пораженная этим зрелищем. Вид родителей заставляет меня осознать, как сильно я скучала по маме.

Отец выглядит статным, но уставшим в своем безупречном черном костюме, на маме — сверкающее красное платье, шлейф которого касается пола. Горло сдавливает спазм, и я отдала бы всё на свете, чтобы снова стать той маленькой девочкой, которая могла подбежать и найти утешение в безопасности её объятий.

Но я больше не ребенок, и я приняла решение, о котором знала: оно разрушит мою семью.

Я не осознаю, что мои ноги двигаются, пока не оказываюсь рядом с ними. Они меня не замечают, но я чувствую, как сотни пар глаз следят за каждым нашим движением.

Даже не сказав ни слова, я уже создаю сцену.

— Мам, пап, — говорю я, и мой голос срывается.

Нокс догоняет меня и появляется рядом.

— Простите, Грейди, — говорит он, — я пытался с ней поговорить.

Грейди? Называет его по имени? С каких это пор он… Впрочем, неважно.

— Если у моего отца есть что сказать, он может сказать это мне, — бросаю я. Другая пара делает маленький шаг назад — не ради приватности, а чтобы дать нам больше места для этого маленького спектакля.

— Мне нечего тебе сказать, — начинает отец, его зеленые глаза сверкают, а голос пропитан льдом. — Ты сделала свой выбор. У меня больше нет детей.

Эти слова произнесены с такой окончательной уверенностью, что сердце в груди начинает колотиться как сумасшедшее.

— И это всё? — шепчу я. — Ты просто вычеркиваешь меня? Я же твоя дочь.

Взгляд отца скользит по мне, останавливаясь на фиолетовой ленте вокруг моей талии; его рот сжимается в тонкую, лишенную крови линию.

— Мам? — зову я, глядя на неё. Она стоит молча, вцепившись в руку отца. Она качает головой, когда отец задвигает её себе за спину.

— Я предупреждал тебя о том, что произойдет, — говорит он. — Я не могу допустить, чтобы мой ребенок присягнул Арии.

— Ты мог бы, — отвечаю я. Чувствую, как слезы текут по щекам. Я даже не заметила, как заплакала. — Это твое упрямство стоит у нас на пути. Какая, в конце концов, разница?

Его взгляд становится жестче.

— Если разницы нет, присягни Фиаме.

Вокруг нас собралась толпа, и это, возможно, самый унизительный момент в моей жизни.

— Я хотела присягнуть Фиаме, — отвечаю я. — Но это ты подтолкнул меня к такому решению. Ты не позволяешь мне вступить в Штормовую стражу, а я никогда не хотела выходить замуж за Нокса.

По залу проносится шепот удивления. С каждым моим словом ситуация становится только хуже. Отец наклоняет голову и изучает меня — по-настоящему смотрит на меня, возможно, впервые в жизни.

— Нокс — причина, по которой ты это сделала?

— Я пыталась сказать тебе, — говорю я. — Ты отказался слушать. Ты даже никогда не спрашивал.

— Ты не сделаешь меня виноватым, Поэт.

Он произносит это с такой яростью, что меня словно бьют под дых. Я бросаю взгляд на мать, выглядывающую из-за плеча отца.

— Не смотри на нее, — говорит он мне. — Ты не найдешь там союзника.

Я проглатываю растущий ком в горле.

— Поэт, просто присягни Фиаме, — говорит Нокс. — Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

— Нет, — говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. — Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.