Две арочные черные гондолы подходят к пристани, беззвучно скользя по прозрачной голубой воде. Гондольер сжимает длинный шест, используемый для управления плоскодонкой.

Эти витиеватые творения — излюбленный вид транспорта Общества; они созданы по образцу великого города, который когда-то существовал в Эпоху Потепления. На самом деле, когда основатели Нового Манхэттена начали восстанавливать город, они черпали массу вдохновения в его декоре и моде для нашего мира. Я всегда задавалась вопросом: хотели ли они вернуть что-то прекрасное из прошлого в место, которое было лишено столь многого?

Мы запрыгиваем в лодки: родители — в одну, мы, подростки, — в другую. Утро прохладное, воздух относительно спокойный, лишь легкий ветерок ерошит наши волосы.

Гондолы приходят в движение, скользя по каналам, прорезающим путь между районами. Мы проходим под узкими мостами и вдоль зданий, громоздящихся на костях старого города — стекло и сталь, поднимающиеся из выветренного камня, балконы, выступающие там, где когда-то окна выходили на улицу.

Некоторые уровни зданий погружены в воду наполовину — их темные дверные проемы едва видны под ватерлинией, тогда как выше жизнь продолжается так, будто ничего и не было утрачено. Город здесь кажется многослойным, скорее перестроенным, чем отремонтированным; каждый участок канала — напоминание о том, что Новый Манхэттен решил сохранить.

Я наблюдаю, как все это проплывает мимо, гадая, как много от древнего, скрытого под водой мира все еще там таится.

По мере приближения к Эмери до нас доносится запах фабрик. Промышленный сектор находится под юрисдикцией Дома Асале и доминирует на северной оконечности острова, где производится все, от чего мы зависим.

Мы не пользуемся всеми благами Эпохи Потепления, но благодаря инновациям Асале и технологиям использования переработанных, найденных вещей у нас есть медицина, компьютеры, телефоны, планшеты, ткани, мебель, предметы домашнего обихода и строительные материалы.

Другие вещи достать сложнее. Например, драгоценные минералы. Кожа тоже пользуется большим спросом. Ферма в Центральном парке находится под тщательным контролем, а древесина распределяется на строительство жилья и жизненно важные ресурсы. Поэтому бумага — ценность, и мы по большей части полагаемся на экраны. Большая часть наших развлечений — книги, музыка и фильмы — сохранилась с тех пор, сотни лет назад.

С этого расстояния Академия Эмери выглядит так, будто замок и небоскреб завели ребенка: огромные окна и железные рамы, взмывающие ввысь башни и витиеватые балконы. По-видимому, архитектор вдохновлялся книгой в жанре фэнтези, которую любил в Эпоху Потепления.

Лодки дрейфуют через город, проплывая мимо десятков людей, спешащих на работу. Несколько знакомых студентов машут нам, когда порыв холода пронизывает мое пальто. Подняв воротник, я смотрю на высокие шпили, раскачивающиеся на ветру.

— Ого, она и правда уродливая, — говорит Тринити, и мы с Эдвардом прыскаем со смеху.

Она некрасивая, это точно, но, думаю, в ней есть определенное очарование «мученика-гения».

— Говорят, архитектор спятил, — добавляет Эдвард. — Штормы сломали его.

Я плотно сжимаю губы и вздрагиваю. Пьер Лурд был Хранителем, который использовал свою способность направлять Искру для постройки академии, превращая кучи песка в стекло и плавя стальные и железные балки под странными углами, чтобы воплотить свое блестящее, пусть и несколько эксцентричное видение.

Но постоянное воздействие штормов исказило его разум, сделав его опасным и диким. Говорят, он убил тридцать невинных людей в припадке безумия, прежде чем его усмирили и казнили на месте.

Вот почему мой «дар» должен оставаться в секрете.

Я проклята. Осквернена. Таких, как я, называют «инфицированными».

О нашем существовании следует немедленно докладывать «Истребителям», чтобы мы не стали опасны для себя или окружающих. Генерал Сол прошла интенсивную ментальную подготовку, чтобы защититься от этого. Она — исключение из правил, и ее существование считается оправданным риском, поскольку она защищает нас всех от смертоносных вспышек в облаках.

Каждый день я задаюсь вопросом: не сегодня ли я сорвусь? Были ли у Пьера Лурда хоть какие-то предупреждающие знаки? Происходило ли это медленно и постепенно или же разум сломался мгновенно? Опасна ли я для всех вокруг? Я сотни раз думала о том, чтобы сдаться властям, но я трусиха.

Мне не кажется, что я теряю рассудок, но смогла бы я это понять?

Трудно игнорировать то, насколько натянутыми кажутся мои мысли после того, как меня поглощает разряд Искры. Как мой разум становится податливым и пористым, как мысли выскальзывают наружу, плавая в мутных глубинах.

Это ощущение никогда не длится долго, но я знаю, что оно означает: я опасна, я — угроза для всех вокруг. И я живу с терзающим чувством стыда от того, что могла бы покончить с этим, признавшись в своей лжи.