Больше Штормовых Башен окружает периметр города, и каждая из них укомплектована группой Штормбрейкеров, прошедших годы интенсивных тренировок. Когда обрушивается Имперский Шторм, они помогают отвести любую Искру, которую генерал Сол не может использовать для генераторов, с помощью специальных жезлов, направляющих энергию в сторону от города в Башни, которые безопасно заземляют заряд в землю.

Мой телефон загорается от утреннего сообщения от «Щита» — нашего триумвиратного[1] правительства, состоящего из двух канцлеров и генерала Сол. На их круглом гербе изображен щит в центре, разделенный на четыре квадрата — по одному на каждый Дом, — и окруженный изогнутым каллиграфическим шрифтом девиза Нового Манхэттена: «Защищать. Сохранять. Процветать».

Каждое устройство в городе принудительно перехватывается ровно на семьдесят шесть секунд в восемь тридцать каждый день, напоминая нам о четырех Домах и их роли в поддержании мира и процветания Нового Манхэттена.

Технически мы должны бросить все дела и уделить сообщению полное внимание, поэтому я сижу и покорно жду окончания послания, лишь отчасти вникая в его суть.

Как только оно заканчивается, мой телефон вибрирует, и я вижу уведомление из группового чата наших друзей, в который входят Тринити, Сильвер Сато и Хейзел Чопра.

Я бегло просматриваю сообщения — в основном о том, кто с кем целовался прошлой ночью, — пока не вижу то, от которого мое сердце замирает.

хейзел: так сюрреалистично, что Бетани «поразило»

По мере того как на экране мелькают новые сообщения, я сжимаю телефон, уставившись в него. Я с содроганием вспоминаю обугленное тело на полу в квартире Нокса. Мне хочется пожалеть ее, но мстительная часть меня с трудом находит в себе хоть какое-то сочувствие. Мы выросли вместе, и все же я не могу вспомнить ни единого раза, когда она сказала бы мне хоть что-то доброе.

Я пролистываю остальные сообщения, но там лишь пустая болтовня о Бетани и ее недостатках. Мне может быть все равно, что она мертва, но я не стану упиваться чужой болью. Мой отец любит указывать на это как на мою слабость.

Я вздыхаю и возвращаюсь к основному списку чатов.

Там несколько сообщений от Нокса: он спрашивает, куда я исчезла прошлой ночью и хочу ли я отправиться в Эмери вместе с ним в ближайшее время. Я не утруждаю себя ответом.

Вместо этого я иду в ванную, быстро принимаю душ и надеваю парадную форму для первого дня занятий: облегающие брюки из черного шелка, высокие черные сапоги с крошечными пуговицами вдоль голенищ и приталенный черный жакет с высоким воротником и расклешенной талией. На груди — небольшой герб с изображением пламени, отмечающий меня как члена Дома Фиама. Я беру широкую серебряную ленту с вешалки, затягиваю ее на поясе, а затем прячу небольшой нож в сапог. И для защиты, и как напоминание о брате, который научил меня им пользоваться.

Я подхожу к зеркалу над раковиной, изучая свой светло-коричневый цвет лица и иссиня-фиолетовые волосы с более яркими прядями. Мне было шестнадцать, когда мои естественные черные волны начали уступать место этому загадочному изменению. Какой-то инстинкт подсказал мне тогда, что это нужно скрыть, и с тех пор я храню этот секрет ото всех в моей жизни. Тот факт, что многие люди красят волосы, позволил мне легко выкрутиться.

Я уверена, что это связано с другим моим секретом, но до конца не понимаю как.

Я осторожно касаюсь тонкого, едва заметного шрама, рассекающего скулу — подарка от отца. У него вспыльчивый нрав, особенно когда он пьян. Мне было семь лет, когда он проиграл выборы на пост лидера Дельте Азизу, и он заливал свои неудачи виски, когда я попалась ему под горячую руку.

Прошло еще три года, прежде чем мой отец наконец завоевал столь желанную роль наследника, и, хотя физические шрамы зажили и были почти стерты командой врачей, я до сих пор ношу их внутри себя, как свежие раны. Он больше никогда не бил меня по лицу, но это все еще оставляло все остальное мое тело «честной добычей».

Я наношу немного макияжа, скрывая свидетельства своего прошлого, а затем подвожу глаза черным карандашом и крашу ресницы тушью, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, также унаследованные от отца. Большая часть моей одежды уже отправлена в мою комнату в общежитии Эмери, и единственное, что осталось упаковать, — это коробка с личными вещами.

Я бросаю туда свое любимое одеяло, еще немного одежды, средства по уходу за кожей, шампунь, прочие принадлежности для волос и фотографии, где я с Тринити и семьей. Я смотрю на Тедди, сидящего на комоде. Я не могу вынести мысли о том, что оставлю его.

Быстро хватаю его и прячу под свитером, и тугой узел в груди немедленно ослабевает. Последнее, что я делаю — надеваю ожерелье, которое лежит на прикроватной тумбочке. Помимо Тедди, это мое самое ценное сокровище. На тонкой цепочке висит крошечная золотая маска, инкрустированная аметистами. Это был дар от мамы после того, как отец чуть не убил меня, как будто драгоценности могли все исправить. Тем не менее, я ношу его каждый день с тех пор.