Может, если бы мне разрешили стать Штормбрейкером…

Я думаю об этом. Но заставить себя произнести это вслух не могу.

Поэтому я одариваю его широкой улыбкой, от которой он лишь сужает глаза.

Он не сводит с меня взгляда, пока тянется к вилке и накалывает кусок сосиски со своей тарелки.

— Поэт, — говорит он, и я знаю этот тон. Тот самый, когда он собирается сказать, что разочарован во мне. Или напомнить, чего от меня ждут. Как будто я могла бы забыть.

Он жует мясо, не отводя от меня взгляда, пока я жду своей очереди заговорить.

— Я выпустился лучшим в своем классе, — в конце концов произносит он, повторяя эту мантру уже, наверное, в тысячный раз. — Я был старостой Дома Фиама. Мои академические награды до сих пор хранятся в вестибюле школы.

Я делаю медленный, придающий сил вдох.

— Да, — отвечаю я, хотя это вовсе не ответ.

— Я ожидаю, что ты прославишь имя Грейвсов, — продолжает он. — У тебя будет всего три года. Три года, а потом ты выйдешь замуж за Нокса и присоединишься к другим женам Общества. Поскольку сына нет, тебе предстоит продолжить наш род.

Я стискиваю зубы под его взглядом. У него был сын. Кто-то еще, кто мог бы продолжить гордую линию Грейвсов. Моему брату, Рейну, было двадцать два года, когда три года назад кочующая банда «Одиночек» убила его, пока он дежурил на Штормовой Башне.

«Одиночки» живут в непригодных для жизни диких землях и болотах, известных как Пустоши. Им запрещено входить в город, хотя они часто пытаются прорвать наши границы, чтобы украсть припасы и посеять раздор. Помимо защиты от Искр, Штормбрейкеры и остальная Штормовая Стража также отвечают за то, чтобы не пускать «Одиночек» в Новый Манхэттен.

Мой брат был Штормбрейкером, хотя, технически, Рейн был моим двоюродным братом. Его мать была сестрой моего отца, и она влюбилась в «Одиночку», который затем убил и ее, оставив моих родителей растить ее сына. Но он был мне братом во всех отношениях, которые имели значение.

Мне хотелось бы думать, что нежелание отца позволить мне вступить в Штормовую Стражу объясняется тем, что он боится, что меня постигнет та же участь, что и Рейна. Возможно, отчасти это так, но я знаю, что дело гораздо больше в стремлении контролировать меня.

Уход Рейна оставил в нашей семье зияющую дыру, которая так и не затянулась. Я бросаю взгляд на мать, чье выражение лица остается нейтральным. Медленно она поворачивается ко мне, кладет ласковую руку на мое запястье и сжимает.

— Твой отец желает тебе только добра, — говорит она, и мое сердце сжимается. Я не ожидала, что она заступится за меня, но это не делает ее молчание менее разочаровывающим.

— Папа, если бы я только могла… — начинаю я, но он поднимает руку, призывая к молчанию, уже предугадав мой вопрос.

— Поэт, — говорит он с предупреждением в голосе, отчего я замираю. Я кладу кусок тоста обратно на тарелку и засовываю обе руки под бедра, пытаясь скрыть, как они дрожат. Но он ничего не упускает: его взгляд сужается, а уголок рта опускается в презрительной усмешке.

Я делаю глубокий вдох, а затем заставляю себя снова есть, пытаясь притвориться, что он меня не пугает. Но каждый кусочек на вкус как разный картон. Нет ничего, что мой отец ненавидел бы больше, чем слабость, а рядом с ним я всегда слаба.

Никто из нас не говорит.

Несколько минут единственными звуками в комнате остаются скрежет отцовской вилки о тарелку и тихие глотки кофе, которые делает мама. Я жую быстрее, напоминая себе, что, может быть, если я буду работать как проклятая и стану примерной послушницей Дома Фиама, я смогу доказать ему, что создана для жизни Штормбрейкера.

Только члены Общества имеют право вступить в Штормовую Стражу, так что, технически, он не может запретить мне поступить на обучение кадетов. Мне просто нужно будет найти способ скрыть это от него, пока не станет слишком поздно что-либо предпринимать.

План не самый лучший, но это всё, что у меня есть на данный момент.

Удовлетворенный, он кивает мне, а затем снова проводит пальцем по экрану планшета.

Я пощипываю кусочек фрукта, блуждая взглядом по окну. С такой высоты я вижу на мили вокруг. Водные пути, окружающие наш остров, простираются по равнинной местности, где лабиринт дощатых настилов поднимает над землей сотни предприятий и домов, принадлежащих городским работникам сферы обслуживания — их называют «винтиками»[2]. Они управляют многими городскими магазинами или выполняют работу механиков, горничных, кухарок и рядовых членов Патруля.

Я проверяю часы и отпрашиваюсь из-за стола.

— Тринити скоро будет здесь, чтобы забрать меня, — объявляю я. Мама смотрит на меня, ее большие темные глаза блестят от подступающих слез. Родители заявили, что слишком заняты, чтобы проводить меня в академию сегодня, и я стараюсь не позволять этому ранить меня.