Разве не он во время их первого ЭКО каждый вечер, если успевал проскочить пробки, разводил ей лекарства и делал уколы? Разве не он по её просьбе садился в её кабинете и безропотно читал вслух очередной нелепый сценарий для подкаста? Разве не он после её первого выкидыша в воскресенье поехал в Реддинг и сумел обаять всех настолько, что их подняли на самый верх списка ожидания ради щенка голдендудля каштанового окраса? Разве не он однажды около полуночи открыл дверь их спальни, увидел её плачущей, а потом забрался к ней под одеяло с растерянным крошечным щенком и банкой мороженого в руках?

Неужели она действительно хочет этого? Растить их ребёнка одна? Просить этого крошечного комочка клеток, который вопреки всему продолжал делиться лишь потому, что Николь так отчаянно боролась за его жизнь, вырасти без отца рядом только потому, что они пережили тяжёлый период? Только потому, что оба не справились? Она могла быть теплее. Могла быть добрее. Могла любить его сильнее. Хотя бы попытаться.

Может быть, этот последний месяц действительно пошёл им на пользу. Может быть, после всего, что случилось этим летом, Гейб станет тем отцом, который будет пораньше уходить с работы, водить малыша завтракать, пока его жена высыпается, держать плюшевого утконоса в бардачке машины, а фотографию семьи — на рабочем столе. Может быть, теперь к ней вернётся прежний Гейб. Тот самый, за которого она выходила замуж. Тот, что когда-то всё ей обещал.

Николь опустилась на бордюр через одно парковочное место от него и вытерла дождевую воду со лба. Гроза почти закончилась, превратившись в тихую морось.

— Сколько их было? — спросила она.

Плечи Гейба едва заметно дёрнулись. Он медленно, осторожно вдохнул.

— Для меня это никогда ничего не значило. Я совершил ошибку. Я…

— Назови число.

Несколько секунд Гейб молчал. Он смотрел на тёмный мокрый асфальт, покрытый лужами. Когда снова поднял глаза на Николь, её глаза были полны слёз, а руки крепко обнимали локти.

— Это больше никогда не повторится, — сказал он. — В этом я могу тебе поклясться. Клянусь своей жизнью.

Николь закрыла глаза.

— Когда это началось?

— Николь…

— До первого выкидыша или после?

— Теперь всё будет иначе, — сказал он. — Теперь мы семья. И единственное, что имеет значение…

— Нет. — Она покачала головой. — Скажи, когда это началось. Скажи, что до первого потерянного ребёнка ты не спал ни с кем другим. Скажи, что, когда мы решили завести ребёнка, никого больше не было. Скажи, что я не разрушила свою жизнь ради такого куска дерьма, как ты, Гейб. Поклянись нашим ребёнком, что, когда ты вёл меня к алтарю, никого другого не существовало.

— Коли, — сказал он, сцепив руки за шеей. — Я люблю тебя. Всегда любил. Ты — единственная женщина, которую я когда-либо любил. И всегда, всегда будешь единственной.

Николь кивнула.

Кивнула быстро, яростно.

И её сердце — её глупое, наивное сердечко, которое с самого детства видело, как красивые мужчины лгут женщинам, которых любят, — даже не попыталось снова разбиться.

Вместо этого она поднялась на ноги.

— Ты… — сказала она, — Именно тот, кем я тебя всегда считала.

Гейб тоже мгновенно вскочил.

— Нет! Это не так! И я не собираюсь от нас отказываться! Не собираюсь отказываться от нашей семьи без борьбы! Я не…

Но это уже ничего не меняло. Ни то, что он говорил дальше. Ни то, что ещё обещал.

Потому что Николь уже уходила.

У самой машины она обернулась. Слёзы текли по её лицу. Челюсть болезненно сводило.

— Я везу Валери на обед, — сказала она. — А потом поеду домой. Пожалуйста, не звони мне. Не пиши. И не приходи домой. Я серьёзно. Всё кончено.

— Ник…

— Поезжай в Колорадо, — сказала она. — Разберись со своей жизнью. Увидимся на десятинедельном УЗИ.

Гейб медленно опустился обратно на бордюр, а Николь села в машину Валери и закрыла лицо руками. Он поднял с земли какой-то неровный камень, лежавший у его ног, зажмурился, а затем бездумно, одним точным броском, швырнул его через затопленную парковку. Потом открыл глаза и проследил за его полётом. Камень упал через несколько пустых рядов машин в тёмную лужу, разлившуюся после очередного безжалостного летнего ливня. И пока Николь уезжала, он смотрел, как круги на воде расходятся всё дальше… и дальше… и дальше.

31 Дорога домой

Николь провела первую половину полета, прислонившись к иллюминатору и украдкой вытирая тихие слезы с усталых глаз. А потом, где-то над Континентальным водоразделом, когда за окном мир превратился в холодную бескрайнюю сапфировую гладь, а весь гудящий самолет уже крепко спал, Николь достала телефон и сделала то, что у нее получалось лучше всего. Она составила список. Она придумала план.