— Тогда вернёмся в Нью-Йорк! Прямо сейчас сядем в самолёт! Мы вообще можем больше не возвращаться в Калифорнию. Я буду жить где угодно, где ты захочешь! В Бруклине? Ты же обожаешь Бруклин! Парк-Слоуп? Верхний Вест-Сайд? Где есть парки, кофейни и места, где ночью можно поесть панкейки. Давай начнём всё сначала. Воспитаем нашего ребёнка в городе, где всё было идеально, пока жизнь не стала такой сложной. Никакой большой работы, никаких идиотских родителей, никаких глупых ошибок. Снова будем только мы. Ты, я и наш малыш!

— Пожалуйста, не надо, — тихо сказала она. — Не порть мне этот день.

— Наш малыш, Николь! — Он прижался лицом к стеклу. Глаза — огромные, мокрые. Ладонь медленно скользила по запотевшему окну. Обручальное кольцо всё ещё было на пальце. — У нас наконец-то будет ребёнок! Самое тяжёлое уже позади! Мы справимся! Я знаю, что ещё не поздно. Мы…

— Позади!? — перебила Николь. — Всё только начинается, Гейб! Нам теперь всю оставшуюся жизнь растить человека! Ты вообще это осознаёшь? Ты совсем с ума сошёл?

— Я не это имел в виду… Я просто… — Гейб сильнее упёрся лбом в стекло и тяжело выдохнул. Его пальцы бессильно цеплялись за край приоткрытого окна. Николь сдерживала слёзы, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Я хотел сказать только то, что теперь мы семья. Что нам нужно начать всё заново. Что у нас ещё может все быть.

Николь глубоко вдохнула. Каждое слово давалось ей усилием.

— Пожалуйста, не прикрывайся семьёй. Это нечестно.

— Просто дай мне выходные! Всего два дня, чтобы показать тебе, что я способен всё изменить. Только это я и прошу. Дай шанс доказать, что теперь всё будет иначе. Город почти пустой. Мы можем пойти куда угодно. В библиотеку. В МоМА. К той ужасной палатке с хот-догами, которой ты была одержима тем первым летом. Просто дай мне ещё один шанс. Я не могу тебя потерять. Я люблю тебя. Просто дай…

— Я сказала нет. Перестань обещать то, чего всё равно не сможешь выполнить.

Гейба передёрнуло. Он вцепился обеими руками в волосы. Николь зажмурилась. Всё это было слишком: сегодняшний день, последние несколько недель. И Гейб, который снова устраивал перед ней представление.

— Я серьёзно, Николь! Прямо сейчас позвоню Кайлу! К чёрту работу! К чёрту всю эту жизнь! Буду работать хоть в винном магазине! Мне уже всё равно! С этого дня на первом месте будешь ты. Ты и ребёнок. Всё остальное больше не имеет значения!

Николь открыла глаза. Гейб уже стоял перед машиной, расхаживая под дождём. Телефон был прижат к уху, а левая рука то сжималась в кулак, то снова разжималась.

Он не блефовал.

Николь выскочила из машины прямо под ливень. Она выхватила телефон у Гейба в тот самый момент, когда голос Кайла уже заставил её почувствовать холодок по спине.

— Даже не вздумай увольняться!

Гейб схватился за голову.

— Почему?!

— Потому что уже слишком поздно! Потому что ты любишь свою работу! Потому что это, чёрт возьми, ничего не изменит!

— Ты этого не знаешь! — Мокрая рубашка облепила его грудь. Дождевые струи стекали по искажённому лицу и напряжённой шее. — Скажи мне, почему ты не позволяешь мне бороться за нашу семью! Почему не даёшь мне хотя бы попытаться!

Николь широко развела руками.

— Потому что ты чёртов лжец, Гейб! Потому что ты чёртов изменщик! Вот почему!

Гейб сжал кулаки и с отчаянным криком ударил ногой по мокрому бетонному ограничителю парковки. Всё его тело дёрнулось назад. Несколько секунд он просто стоял, содрогаясь от боли, принимая на себя этот удар. А потом окончательно сломался. Голова бессильно опустилась, плечи поникли, и он медленно осел на бордюр, подтянув колени к груди.

— Там, внутри… я хотел умереть, — сказал он дрогнувшим голосом и повернулся к ней. Глаза покраснели, лицо осунулось. — Я не знал, что сказать. Не знал, что делать. Смотреть, как ты слушаешь сердцебиение с другого конца кабинета… Это был худший момент в моей жизни. Я больше всего на свете хотел обнять тебя. Просто быть рядом. Чёрт, Николь… Я не знаю, как всё исправить. Не знаю, как это починить. Ты не отвечаешь на мои звонки. Не хочешь меня видеть. Я уже не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поняла, как мне жаль. Каким идиотом я был. Всё, чего я хочу, — стать тем отцом, которого у меня никогда не было. Тем мужем, которого ты заслуживаешь. Мне нужен всего один шанс.

Николь стояла в нескольких шагах позади него, согнувшись под тяжестью собственного сердца, и долго молчала. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

А вдруг у этой истории действительно были две стороны? Может, он сказал правду тогда, в гостиничном номере? Что изменилась именно она? Что превратилась в призрак — настолько одержимая мечтой об идеальном ребёнке, что совсем перестала любить его? Что почти три года была холодной, далёкой, словно чужой? Что каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она отстранялась? Что, когда он приглашал её на ужин, она смотрела куда-то сквозь него, мысленно отсчитывая дни до даты родов, которая уже никогда не наступит?