Ей нужно было позвонить адвокату, которого посоветовала Мари. Нужно было попросить Мари очистить ее спальню дымом шалфея. А заодно купить новый датчик дыма. Нужно было научиться делать сердечно-легочную реанимацию, узнать, как крепить мебель к стене, и выяснить, рекомендуют ли в этом году раннее знакомство детей с арахисовой пастой или, наоборот, не советуют. Нужно было разобраться с искусственным вскармливанием и понять, не окажется ли предложение Валери сцеживать и отправлять грудное молоко большей головной болью для всех, чем реальной помощью.

Ей нужно было подумать о деньгах, о доме, о том, как долго Гейб вообще позволит ей жить в нем, сможет ли она по-прежнему быть мамой, сидящей дома с ребенком, и действительно ли она когда-либо этого хотела. Или просто убедила себя, что хочет именно такой жизни, потому что ребенок казался чем-то почти недостижимым, и ей казалось, будто она заслужит материнство только в том случае, если сделает его — и борьбу за него — центром всей своей жизни.

Ей нужно было просто идти вперед. Делать следующий правильный шаг. Потом еще один. И еще. До самого дня, когда родится этот малыш. И ей нужно было — гораздо сильнее, чем она могла представить себе еще двадцать четыре часа назад, — вернуться в Калифорнию.

Вернуться домой.

32 Гадание на чайной гуще

Поздно вечером, когда самолет приземлился, Николь забрала Неро из гостиницы для животных, приняла долгий горячий душ, а затем села за обеденный стол с огромной кружкой ромашкового чая и позвонила Пейдж по видеосвязи. Пейдж возилась на своей крошечной, заставленной кухне, собирая ингредиенты для веганской сырной тарелки, пока Николь рассказывала ей обо всем, что произошло в Вирджинии.

— Ты правда думаешь, что он останется в Колорадо на весь месяц? — спросила Пейдж. — При том, что сейчас творится?

— Да, — ответила Николь. — Ему сейчас очень тяжело.

— И отлично. К черту его.

Николь покачала головой.

— Знаю, это, наверное, прозвучит странно, но когда я увидела малыша… и после нашего разговора… Не знаю. Теперь все ощущается иначе. Кажется, я наконец-то могу перестать жить прошлым и начать думать о том, что будет дальше.

Пейдж перестала разделывать цилиндр из темпе, который должен был изображать салями, и посмотрела на сестру. Николь молча крутила кружку в руках и смотрела в ответ.

Их разделяли всего восемнадцать месяцев, и сколько Николь себя помнила, они делили все: спальню, полную платьев принцесс, бат-мицву в конфетной тематике и любовные романы матери с откровенными сценами, до которых только могли добраться их подростковые руки. На первом курсе колледжа Николь Пейдж иногда прилетала в Нью-Йорк на длинные выходные, чтобы они могли закутаться в одной постели, смотреть фильмы на ноутбуке Николь и есть малиновый сорбет прямо из упаковки.

Несколько лет спустя, когда Николь впервые начала привозить Гейба в Миссури на праздники, они заключили сделку. Она позволяла ему делать с ней все, что он захочет — в разумных пределах, разумеется, — а взамен Гейб спал в комнате младшего брата Николь, чтобы она с Пейдж могли провести время вдвоем, как сестры. Тогда Итан как раз заканчивал школу. Среди запасных квотербеков он считался чуть ли не местной звездой и был безоговорочно очарован напыщенным инвестиционным банкиром, который был старше него на десять лет и ночевал на сдувшемся надувном матрасе, втиснутом между заваленным письменным столом и ржавой стойкой с гантелями.

Гейб — вполне довольный и откровенно забавлявшийся детскими выходками своей новой девушки и ее чудаковатой сестры — с удовольствием поддерживал эту игру. Они с Итаном смотрели хоккей, говорили о деньгах и по очереди забрасывали маленький поролоновый мячик в просевшее баскетбольное кольцо, прикрученное над дверным проемом комнаты Итана. Однажды, когда Николь среди ночи спустилась за стаканом воды, она обнаружила их в гараже — они сидели под столом для пинг-понга и напивались. Просто сидели в боксерах и толстовках, распивая бутылку джина ее отца, пока Итан переживал из-за девушки, с которой вел себя настолько невозмутимо, что она решила, будто он полный придурок, и в итоге переспала с его лучшим другом.

Но это было в самом начале. В тот первый год, когда все еще старались показать себя с лучшей стороны. Когда Николь только начинала узнавать настоящего нью-йоркского Гейба.

— Николь, — сказала Пейдж. — Тебе нужно рассказать маме.

Николь кивнула. Странно было разговаривать с Пейдж как взрослый человек.

За последние несколько дней она начала это чувствовать — свой возраст. Она ведь уже не ребенок. И даже близко нет.

— Знаю. Я уже написала ей, чтобы утром позвонила. Папе тоже.

— И что ты скажешь?

— Самую короткую и не допускающую споров версию правды. Я весь день над этим думала.

Во время полета домой Николь набросала, наверное, с два десятка вариантов того, что могла бы сказать родителям, тщательно подбирая каждое слово с учетом всей их общей жизни. Теперь, с помощью Пейдж, они отшлифовали формулировку и остановились на такой:

«Гейб изменил мне. Не думаю, что наши отношения можно спасти. Я понимаю, что вы будете переживать из-за ребенка и из-за меня. Я со всем разберусь. Мне нужно, чтобы вы мне доверяли».

— Они приведут тебе миллион причин остаться с ним, — сказала Пейдж.

— Знаю, — ответила Николь. — Справлюсь.