Она повторяла это как рефрен в ответ на каждое полное слёз «спасибо» и благодарный кивок. К тому времени, как появился Гай, чтобы помочь детям вернуться к семьям — или отречься от них — и отвезти мужчин к шахтам, она была выжата до капли. Сидя на перевёрнутом ведре, она чистила и смазывала нож Кадры, пока он отдавал указания своим стражникам, куда деть тела. Когда приглушённые голоса стихли, она поняла, что её передышка закончилась.

Странно, как теперь она могла узнать его шаги на расстоянии — пугающая, мягкая поступь хищника. Она протянула клинок, когда он навис над ней.

— Я знаю. Мне не следовало вмешиваться. Будто ты мог быть в опасности.

Суровая линия его рта дрогнула:

— Случалось.

Этот дурак, вероятно, уже пятнадцать футов под землёй. Расчленённый.

— Они тебя не узнали.

— Не все знают, как выглядят их политики. — Он выдохнул. — Ты сделала больше, чем «ничего».

Все её мышцы замерли.

— Нет. — Она подняла глаза на него. — Нет, у меня не было активировано зоста, поэтому я не знала, что тот гильдеец лгал о количестве охранников внутри. Я не осмотрела местность, чтобы заметить стеклянную дверь, и вмешалась, когда ты сам прекрасно знал, что делаешь. Я ударила того гильдейца в плечо, когда должна была бить в шею за то, через что он заставил пройти этих детей. И если бы это зависело от меня, я, может, вообще бы сюда не пришла. Я бы ждала грёбаную петицию и ордер, позволив всем здесь страдать, пока я придерживалась формальностей, потому что, хотя мне наплевать на закон, я думала, что обязана ему следовать. — Её голос неуклонно повышался, пока она не осознала, что кричит. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как её захлестывает стыд. — Я ничего не сделала.

Ирония заключалась в том, что в Арсамее она бы дважды не подумала, прежде чем помочь кому-либо. Но за те шесть дней, что она была Просителем, груз этой роли стал тяжелее. На базаре, под взглядами толпы; в башне Кобран, где Туллус оценивал её, как кусок мяса; на Облачении, где Кадра ждал её провала. Каждый инстинкт кричал: «осторожность». Но её нерешительность никому не помогла. А человек, которого она осуждала, — помог.

Тёмные глаза блуждали по её лицу:

— Но ты пришла.

Она встала, расправив плечи:

— Не по тем причинам.

Пауза. Затем он наклонился к ней, и её пульс подскочил.

— Было ли единственной причиной то, что ты хотела примерить меня на себя?

Он знал. Застыв в подавленном ужасе, она сказала ему правду:

— Нет.

— Вот и хорошо. — Этот великолепный голос сжал её сердце, словно кулак. — Мне мало проку от совершенства, Проситель Сарай. Я не буду требовать его от тебя.

Это была манипуляция. Он наблюдал за ней даже сейчас, чтобы оценить эффект. Но ради всех богов, как же глупо ей хотелось ему верить.

Она уставилась на свои сапоги.

— Я всё равно не выбираю тебя.

— Разумеется. — В его глазах вновь заплясало веселье, он вернул ей нож. — Оставь себе. Это был точный бросок.

— Каждый сборщик снежного винограда учится метать ножи. Это было…

— Ничего особенного? — сухо закончил он, кивнув в сторону выхода. — Пойдём, Проситель Сарай. Правосудие ждёт. Нам предстоит совершить ещё очень много «ничего» до полудня.

Она смотрела на изгиб его губ, на брызги крови на скуле. И всё сложилось воедино в оглушительной тишине. Сила, запертая у неё в голове, перестала биться о прутья своей клетки, потому что она наконец всё поняла.

Возможно, только возможно, было не так уж важно, ищет ли он справедливости или просто хочет найти повод для убийства. И, может быть, боги презирают её куда сильнее, чем она могла себе представить. Потому что этот безумец, которого она поклялась погубить, был именно тем, о чём всегда молили самые отчаянные и израненные уголки её души.

А он всё ещё продолжал скрывать, что был там, в ту ночь, когда она Пала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Зачем он был там в ту ночь?

Этот вопрос терзал Сарай на протяжении двух недель судебных разбирательств. Она доводила себя до грани истощения, поддерживая свечение нихумба и зоста на своей армилле и пытаясь примирить в уме образ человека, который яростно и жестоко заботился о своём Квартале, с тем, кто приказал изуродовать ей лицо. Но Кадра оставался пугающе непостижимым.

Потому что он попросту не лгал.

За две недели он отрубил руки человеку за домашнее насилие, заклеймил лицо работорговца, который калечил маленьких девочек для продажи в дома увеселений — а затем, для верности, кастрировал его, — и проследил, чтобы отпрыска знатного рода высекли до глубоких ран на спине за издевательства над престарелым слугой. Но при всём этом он никогда не прибегал к тем невинным неправдам или приукрашиваниям, которыми изобилует любая беседа. Он отправлял людей к Смерти в мгновение ока, но сама по себе ложь, по-видимому, была для него анафемой.