Она пришпорила кобылу. Оглянувшись, она застыла: на его лице играла едва заметная улыбка. И вопрос вернулся. Зачем он был там в ту ночь, когда она Пала?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вокруг по-прежнему царила тьма, когда она открыла глаза. Она недоумевала, почему голова раскалывается от боли. А затем вернулись воспоминания, а вместе с ними — и ужас. Он подсыпал что-то в её напиток. Она сделала глоток лишь потому, что он наблюдал, и это её погубило.

Что-то с тихим шелестом проползло по её коже. Она подскочила, подавив вскрик, и застыла. Что-то тяжёлое перекрывало ей рот. Тугое, плотное.

Охваченная паникой, она попыталась ощупью найти хоть что-то в темноте, но руки и лодыжки были связаны. Под коленями ощущалось дерево, застеленное тканью. Шкаф. Она бросилась на стены, беззвучно умоляя найти хоть щель, которую можно было бы расширить. Обнаружив петлю, она упёрлась ногами, пытаясь толкать изо всех сил. Дверца качнулась, но не поддалась. Должно быть, он связал ручки снаружи.

Звуки пробились сквозь её отчаянную борьбу. Она сжалась, когда скрипнула дверь комнаты. В помещение вошла группа мужчин — судя по голосам. Один из них направился к шкафу, шаги звучали чётко и мерно, словно отсчитывая секунды на водяных часах. Он остановился перед дверцами.

Боги, спасите меня.

Глаза Сарай распахнулись в абсолютной темноте. Только не снова. Она забилась в простынях, сбросила их и села на край кровати, обхватив голову руками и сдерживая слёзы.

Ещё один кошмар. Слишком яркий, чтобы быть сном, пропитанный той же острой паникой, что характеризовала её воспоминания о Падении.

Вытерев глаза, Сарай схватила кусок пергамента и записала всё, что помнила. Шкаф, человек, отравленный напиток. Она замешкалась. Путы. Она мрачно взглянула на запястье, опухшее после нападения Хариона несколько часов назад, и закусила нижнюю губу: её теория обретала форму. Целитель, чинивший её череп, язвительно предупреждал, что тяжёлая травма головы часто приводит к необратимой амнезии, но, возможно, это не было правилом. Остальные воспоминания могли просто ждать подходящего ключа.

Стены комнаты, казалось, сдвигались, заключая её в темную клетку. Она отворила дверь и вышла на мезонин.

Внизу, в таблинуме, было темно — редкость, учитывая, что Кадра, похоже, работал круглые сутки. Мантии, висевшие у двери, свидетельствовали, что он дома. Опершись локтями на перила, она вдохнула низко и медленно, находя покой в тишине. В знании того, что он всего в нескольких ярдах, и что в башне Аоран никто не сможет причинить ей вреда без его ведома. Никто, кроме него самого.

Ни то, что ей подсыпали снадобье, ни то, что её связали, не было похоже на методы Кадры. Это оставляло Гильдию Металлов, у которой были средства, возможности и власть. Единственными вопросами оставались «зачем?» и — каким, к чертям, образом она должна получить хоть какую-то информацию, если расследование зашло в тупик из-за того, что местонахождение матери Ливии оставалось неизвестным. Следы доказательств по старым делам о гибели Просителей давно остыли. Я не могу удерживать иллюзию достаточно долго, чтобы посетить Зал Архивов.

В нескольких ярдах скрипнула кровать. Она бросила взгляд на спальню Кадры и молча метнулась к своей. Уже собираясь закрыть дверь, она по наитию остановилась, оставив узкую щель, и выглянула наружу.

Он вышел, завязывая халат поверх своей проклятой мускулистой груди. Однако вместо того, чтобы спуститься вниз, он сел на самую верхнюю ступеньку. Глухой звук удара стекла о камень, и он поднёс бутылку вина к губам, делая глубокий глоток и глядя прямо перед собой.

Он не может уснуть, поняла она. Было странно видеть его таким — не монстром, а мужчиной, чьё лицо было грубо вырезано в лунном свете. Она ненавидела то, что находила его слишком суровые черты красивыми. Ненавидела то, что хотела узнать, где ещё он мог бы коснуться её, раз уж её собственное тело доказало, что не впадает в панику, когда он это делает.

Она ненавидела то, что желала его.

Неделями она держалась с железной волей, когда они спорили, когда он склонял голову к ней, а в его глазах вспыхивало веселье или хитрость, и всякий раз, когда глубокий тембр его голоса выговаривал её имя. Но желание клокотало в ней — такое же голодное, как жажда мести, и куда более глупое. Он был Тетрархом и убийцей. А она — существом, сшитым из лоскутков.

Она отступила от двери, игнорируя жжение в горле. Сев за стол, она зажгла свечу и часами читала петицию за петицией. И когда мужчина, которого она не должна была жаждать, постучал в её дверь, она почти смогла убедить себя в том, что ничего не чувствует.