Воцаряется натянутое молчание, и я бросаю взгляд на супружескую пару, думая, что возможно, они считают меня лгуньей? Но нет. Они выглядят совершенно ошеломленными.

— Как ты сбежала? — тихо спрашивает Лена.

— Я загнала её в валун.

Ронл так крепко прижимает младенца к своему сердцу, что тот недовольно ворчит.

— Я не понимаю? Ты сделала что…?

— Я бросила нож. — Когда я пытаюсь воспроизвести движение, моя предплечье сводит болью, и я морщусь, опуская руку. — Ему нужен был мой нож. Я погнала лошадь к скоплению валунов и… когда мы оказались в пределах досягаемости, я метнула свой клинок в камни. Птица бросилась за вспышкой света. — И, черт побери, как же я жалею, что у меня больше нет этого оружия, хоть из-за ностальгии. — В общем, да, она врезалась в камень. А моя рана случилась как раз перед этим. Птица вспорола мне руку когтём, когда бросилась на меня.

Лена бросает взгляд на своего мужа. Затем она трёт лицо, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Я никогда не встречала никого, кто пережил бы атаку небесного охотника.

— Я тоже, — подхватывает Ронл. — А тут много тех, кто приходит сюда по маршруту Озера Потерянных Душ. На самом деле, я знаю многих, кто потерял членов своих групп в той местности из-за этих хищных птиц.

Восторг, который они проявляют, мне не привычен, но, по крайней мере, Лена быстро переключается.

— Такая рана очень опасна. Они переносят болезни, потому что питаются мертвечиной, и используют свои лапы, подбирая трупы для еды.

С этими словами Лена замолкает, но она не смотрит ни на меня, ни на своего мужа, ни на новорожденного. Она уставилась в пространство перед собой, о чем-то думая.

Проходит некоторое время, прежде чем она говорит, и это происходит на том языке, который я не понимаю. И «говорить» — не совсем подходящее слово. Лена отдает команды Ронлу, и он кивает. Затем она поднимает руки, и он кладет ребенка в протянутые ладони.

Ронл оказался доброй душой, но сейчас в нём нет прежней мягкости, когда он поворачивается к двери. Он собирается в бой по указанию своей жены… ради меня.

— Я не хочу быть обузой, — говорю я тихим голосом.

— Ты помогла мне сохранить жизнь и удостоверилась, что мой ребенок выжил. Я молюсь, чтобы не было повода возвращать тебе этот смертный долг, но сейчас мне кажется, что именно это я и делаю. — Она качает головой. — Это очень серьезно, эта рана… и ты это знаешь. Я сделаю всё возможное.

Вдруг Лена наклоняется вперед, хоть и морщится при этом. Она берёт меня за руку и говорит:

— Ты всегда плачешь, когда люди добры к тебе?

— Прости?

Она поднимает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, поворачивая кончики так, чтобы я могла увидеть собранные ею слезы.

— Ты плачешь, когда люди к тебе добры?

Я вытираю глаза и пытаюсь скрыть дрожь.

— Я не знаю.

Она крепко сжимает мою ладонь своей.

— Теперь ты для меня как семья. Какое слово в твоем языке? «Сестра», я полагаю, это так.

Опуская голову, я смотрю, как мои слезы падают на наши переплетенные руки.

— Сестра, — повторяю я с трудом. — Да, это именно то слово.

Пятьдесят Двери, которые открываются… и закрываются

Проходит довольно много времени, прежде чем я возвращаюсь в постоялый двор, и Ронл проводит меня сквозь дождь. Меня хорошо обработали: предплечье очистили, забинтовали и правильно перевязали, и мне строго наказали вернуться на следующий день для повторного осмотра. Всё болит после удаления омертвевших тканей, а то, что Лена заложила в глубокую, воспаленную рану, жжёт, но забота, которую мне оказали, согревает моё одинокое сердце до такой степени, что я едва замечаю дискомфорт.

Когда мы подходим к первой из трех дверей постоялого двора, Ронл держит их открытыми, а затем заходит внутрь вместе со мной.

— О, не беспокойся. — Откидывая капюшон назад, чтобы он мог видеть мое лицо, я улыбаюсь ему и сосредотачиваю взгляд на его подбородке. — Я здесь в полной безопасности.

Он принимает ложь с поклоном.

— Ты должна вернуться завтра, иначе она снова отправит меня за тобой.

Коснувшись его руки, я сжимаю её.

— Обещаю, что не заставлю тебя приходить за мной.

Ронл снова кланяется и затем оглядывается. Он кивает нескольким людям, прощается со мной и снова уходит в бурю.

Как только дверь закрывается, я слышу пение. Первое, что приходит мне в голову — горничная, но это не она поет. Это две куртизанки. Они сидят за одним из круглых столов у бара, ноги вытянуты и скрещены на пустых стульях так, что их чулки видны под краями юбок, а корсеты ослаблены так, что декольте не выпячивается. Обе они гармонируют с такой чистотой и легкостью, что я пребываю в легком восторге: их голоса высокие и нежные, как пение птиц весной. Мне грустно, что такие таланты растрачиваются на жизнь, которую им приходится вести.