Я вспоминаю, как Саллае Мэй делала это, сосредоточив голос на краю стакана, она пела протяжно и уверенно до тех пор…

— На три, — говорю я женщинам. — Один… два…

Я произношу три и указываю на них.

В ответ лишь раздраженное молчание. Пока Тэйл резко не приказывает:

— Делайте, что она говорит.

— Один, — повторяю я. — Два… и три.

По моему сигналу они издают ноту, высокую, громкую и чистую.

— Больше! — кричу я поверх звука. — И направьте звук к барьеру!

Я хлопаю рукой по стеклу и чувствую вибрацию.

— Да! Получается! Продолжайте…

Они почти сразу же теряют дыхание и делают глубокие вдохи, чтобы восстановиться. Вокруг толпа начинает переступать с ноги на ногу.

— Нам нужно попробовать снова. — Я смотрю в сторону своей лошади. — И нам нужен ещё один голос.

Шестьдесят шесть Разрушая барьеры

Отступая от Хрустальных Врат, я подхожу к Лалах.

— Ты должна присоединиться к ним…

Глаза девушки распахиваются от страха, и она крепко сжимает поводья, притягивая их к сердцу.

— О, госпожа, нет…

Я понижаю голос, так что слышит только она:

— Ты пела, когда мы только заехали в номер. Это было прекрасно, и твои высокие ноты звучали лучше, чем у них сейчас. Пожалуйста. Пой… не для них. Пой для меня. Мне нужно добраться до Южного Королевства как можно скорее… это единственный способ.

Её голова опускается, а плечи сутулятся…

Сзади появляется её сестра-близнец, и Лалах смотрит на неё. Между ними проходит какая-то безмолвная связь, и затем дрожащие руки Лалах передают поводья сестре.

Горничная прячется в своём красном фетровом жакете и подходит к дамам, как будто те направили на неё оружие.

Черноволосая женщина осматривает её.

— Ну что ж, давай. — Она протягивает руку. — Всё будет хорошо. Мы просто поём. Одну ноту. На троих.

Улыбка, которую предлагает Лалах, совсем не похожа на те, что женщина дарит другим. Это нежное, естественное выражение без всякой притворности.

Бэйтл делает то же самое, наклоняясь и одобрительно кивая с искренней добротой.

— Всего одна нота. И она скажет нам когда. Глубокий вдох, хорошо? Мы сделаем это вместе.

Лалах снова испуганно смотрит на толпу.

Я встаю рядом с ними, пытаясь заглушить гомон.

— Не переживай о них, Лалах.

Она бросает на меня взгляд и тихо произносит:

— Для тебя.

Я выдыхаю, мне ненавистно, что я поставила девушку в такое положение, когда ей так явно некомфортно под вниманием. Но затем она делает глубокий вдох. И ещё один.

— Думаю, мы готовы? — Когда я вижу кивки в ответ, я начинаю снова. — Один… два…

Лалах вдыхает вместе с другими.

— Три.

Женщины начинают высоко и громко, подаваясь вперёд, словно толкают звук в сторону барьера, и когда я наклоняюсь и прижимаю ладонь к хрустальной панели, я чувствую, как вибрация снова начинает нарастать. Они удерживают ноту дольше и сильнее, чем прежде…

Черноволосая сдается первой, её лицо заливается краской, а грудь вздымается, когда она пытается восстановить дыхание. Затем Бэйтл вынуждена остановиться, и видно, что от усилий у неё слегка кружит голову; она вытягивает руку, чтобы поймать равновесие.

Когда эхо затихает, я чувствую, как Лалах смотрит на меня. Всё вокруг замедляется, когда она открывает рот. Из её уст вырывается грубый, подавленный звук.

— Ты можешь это сделать, — тихо говорю я, сосредоточившись на синяке на её виске. И затем на кольце вокруг её шеи. — Ты можешь разрушить эту стену.

Она останавливается. Поднимает руку к своему изможденному лицу… затем медленно проводит кончиками пальцев по красной полосе на передней части шеи. Когда её глаза темнеют от боли, я серьезно киваю.

— Сломай стену, Лалах, — говорю я более уверенным тоном. — Сломай… его. Все эти годы. Всё это.

Я указываю на стену.

— Направь боль туда.

После мгновения раздумий служанка делает большой вдох.

Затем она открывает рот.

И кричит.

Звук хриплый, он ужасен, и становится всё более отвратительным, когда гнев вырывается из девушки. Закрыв глаза, я слышу страдание, стыд и страх, покидающие не только её тело, но и душу. Всё это внутри неё — эпоха мучений и агонии, перенесённая жестокость, беспомощность в её жизни.

Трудно сказать, когда именно тон изменяется.

Но когда я вновь открываю веки, крик превращается во что-то иное. Теперь Лалах поёт, всё выше и выше, скалы удваивают и утрируют звук. Громче, выше, громче, выше, громче…

Слёзы катятся по лицу девушки, и, как бы прекрасен ни был звук, который она издаёт, ей ужасно больно от этого. Рядом с ней две работающие женщины закрыли рты руками, их лица полны сожаления, словно они понимали, что с ней происходит, но не знали, как с этим справиться. И теперь они жалеют, что не сделали больше.

Я лишь смутно осознаю толпу вокруг нас, но одно совершенно ясно: голос Лалах наконец-то слышен для всех них…