Пока на заднем сиденье Боб зевал, Пого остановил «Хонду» перед воротами из сетки-рабицы, и из телефона заговорила рободевушка: — Вы прибыли. Пожалуйста, помните: Simon Says — ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса.

Футах в пятидесяти за оградой, между двумя большими зданиями, стоял серебристый кабриолет «Мерседес».

— Она здесь, это точно. Похоже ли это место на такое, где кто-то держал бы сестру взаперти — в комнате без окон?

— По-моему, весь этот район построили именно для этого, — сказал Пого.

* * *

В магазине — десять патронов.

Урсула сидит, положив пистолет на напряжённые, безупречно гладкие, идеальных пропорций обнажённые бёдра, и смотрит на сестру: та лежит на матрасе — грязная, сломленная, уродливо состарившаяся, но всё равно строящая планы.

Ей нравится ощущение оружия.

Она никогда раньше не убивала из пистолета. Ей это было не нужно.

А теперь — нужно. Нужно так сильно, что желание нажать на спуск наполняет её изысканной дрожью, почти эротическим удовольствием.

Ундина открывает глаза. Она смотрит на Урсулу, на пистолет — смотрит с животной хитростью и отчаянной надеждой.

— Ты правда меня прощаешь? — спрашивает Урсула.

Она хочет заставить злого близнеца перейти от нелепых заявлений о прощении к той большей лжи, из-за которой четыре дня назад она чуть не умерла. Когда Ундина повторит те слова, Урсула выстрелит суке прямо в лживый рот.

— Ты правда, правда меня прощаешь, Ундина?

* * *

— О’Брайен, откроешь бардачок и дашь мне нож? — сказал Пого.

— Какой нож? — спросила Макани, нажимая защёлку, но тут же увидела швейцарский нож, когда крышка откинулась.

— Я больше не ношу его при себе постоянно, — сказал он. — Но стараюсь держать под рукой. Никогда не знаешь, когда кого-то могут сбросить с моста. Жди здесь.

Он вышел из машины, легко перелез через ворота и приземлился по ту сторону — такой же ловкий, как и красивый. Он присел возле металлического кожуха, защищавшего мотор и две звёздочки цепного привода, который двигал ворота.

Макани не знала, какой из двадцати шести режимов семнадцати маленьких инструментов он использовал. Но за две минуты он снял часть кожуха; должно быть, замкнул нужные провода — потому что ворота дрогнули и начали откатываться в сторону.

— Не знаю, как у нас с этим мужчиной всё сложится, — сказала Макани Бобу. — С моей ведьминской силой и с тем, что у него нет никакой приватности каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. Но так или иначе, Бобби, тот парень — когда-нибудь станет твоим папой.

Боб радостно тявкнул, будто понял.

* * *

Хотя Урсула сидит неподвижно, она остро чувствует свою готовность к скорости. В футболке, шортах, кроссовках — она ураганный ветер, который только ждёт, когда шторм соберётся в кулак. Она молния, которая только ждёт вспышки.

Пистолет лежит поперёк её бёдер, а руки по бокам — будто обрамляют его.

Её бёдра такие тёплые под ладонями.

Её руки, которые не знают покоя, кажутся такими сильными на её бёдрах.

Она — хозяйка своего мира, этого мира. Ей не нужен никто, кроме неё самой. И уж точно ей не нужна никакая вторая Урсула по имени Ундина.

— Ну так что, Ундина? Ты правда, правда меня прощаешь?

Пока Урсула настойчиво повторяет вопрос, Ундина приподнимает голову.

Злобный близнец знает, какой из двух пистолетов лежит поперёк бёдер сестры. И всё же, возможно, она дерзает надеяться.

— Когда ты начала нестись через школу, — сказала Урсула, — сначала на год впереди меня, потом вдруг на два… я каждую чёртову ночь ложилась спать и желала, чтобы с тобой случился инсульт или кровоизлияние в мозг — что угодно, лишь бы ты стала дурой.

Ундина никогда прежде этого не слышала. Заинтересовавшись, словно гадая, к чему приведёт это признание, она приподнимается, садится.

— Я могла лежать в постели час, больше — просто кипела от несправедливости и желала тебе повреждения мозга. У тебя не было права быть умнее меня. Мы должны быть одинаковыми.

Сидя, широко раскинув ноги, как ребёнок, Ундина упирается ладонями в матрас по обе стороны от себя — будто упадёт навзничь, если не подстрахуется.

— Ты ничего не сделала, чтобы заслужить свои мозги. Я завидовала тебе, завидовала твоему уму. И почему бы нет? У жадных всегда есть то, чего они не заслуживают. Я всегда — всегда — презирала людей, у которых есть то, чего они не заслуживают.

Грязные спутанные волосы Ундины сползли на лицо. Она смотрит сквозь эти сальные золотистые пряди; зло так и бьёт из её голубых глаз. Какая ярость в этом голубом.

— А когда ты пролетела колледж и уехала жить одна — писать и рисовать, — а я осталась под крышей Папочки, под его большим пальцем… я уже не желала, чтобы у тебя случился инсульт и ты оглупела. Я желала тебе смерти. Тысячу раз. Тысячу раз по тысяче.

Снова прибегнув к стратегии, которая раньше уже проваливалась, Ундина заговорила голосом, в котором было столько же сострадания, сколько боли от голода и усталости: