— Гладкая, обтекаемая, — сказала Макани, — мерцающая, неотразимая, но с потайными крючьями.

— Ты так описываешь, будто она — рыболовная приманка.

— Это я имела в виду? По-моему, да. Как она была одета сегодня утром, как бежала — уверенная, что за ней смотрят, желая быть на виду. Словно она вышла ловить добычу.

Последним в досье Саймона Хантера была статья из глянцевого журнала о роскошной жизни: Урсула Норквист владеет восемью дорогими машинами. Она использует разную на каждый день недели — список дней и машин приводился — и «Роллс-Ройс» для особых случаев. Она позировала на фотографиях вместе с этой коллекцией — несомненно, по настоянию мужа. Судя по тому, как она была одета, немногие мужчины, наткнувшиеся на статью, уделили бы машинам много внимания.

— Саймон сказал, так мы почти всегда сможем знать, где она, — сказала Макани. — То приложение, которое он установил тебе на телефон.

Пого вынул из кармана смартфон и протянул ей.

— Посмотри, сможешь ли ты её найти.

— Класс, — сказала она, принимая телефон.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей.

Она по-прежнему была пуста.

Когда крышка снова захлопнулась, лабрадор вздохнул.

Хотя упорная надежда пса должна была бы Пого развеселить, она его не развеселила.

Почему-то он подумал о надежде Макани прожить нормальную жизнь, несмотря на свой страшный дар.

Чаще всего, прикасаясь к кому-то, она словно открывала коробку. Но она не могла ожидать внутри чего-то хорошего — вроде пиццы с тремя сырами, крабом и чёрными оливками.

Каждая коробка, которую она открывала, могла оказаться гробом. Её собственным.

Пого почти пожалел, что любит её.

Он был хорош в серфинге, в том, чтобы изображать умственную ограниченность, в том, чтобы присматривать за домом, заводить друзей, читать книги и понимать их на разных уровнях.

Но вот с чем он был плох, так это с потерями. Он не умел терять людей. Он на этом облажался. Был жалок, когда требовалось принять, что смерть естественна, что она — часть жизни.

Он почти хотел, чтобы не любил Макани, но любил. Глубоко.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей. Пусто. Он перевёл взгляд на Пого.

В глазах Боба не было ни разочарования, ни мольбы. Собаки бывают пугающе интуитивны. Спокойный взгляд лабрадора был торжественным, почти суровым, и светился сочувствием — словно он знал, что Пого плохо умеет справляться с потерями, и жалел его.

8

Стрелок и выстрел

Ундина смотрит, как Урсула достаёт один из пистолетов из холодильника для пикников.

Она делает вид, что ничуть не взволнована, словно смирилась с любым наказанием, какое сестра решит обрушить на неё, даже если это будет мучительная смерть.

Её равнодушие — ложь.

Ундина дорожит миром за красоту, которую видит в нём повсюду. Всегда дорожила. Дорожит и теперь. Она отчаянно хочет жить.

Ундина меньше заботится о собственной красоте — и о том, чего можно добиться ею, если умело пользоваться, — чем о красоте любого цветка или бабочки.

Она — дура. Непрактичная, по-детски романтичная, слабая и робкая дура. Но умная.

Она поступила в колледж в пятнадцать. Окончила в восемнадцать. Уехала в тот домик на окраине Санта-Барбары — писать свою приторную дребедень, свои стихи и рисовать.

Шесть лет папочка содержал Ундину, пока она не смогла платить за себя сама.

Что она сделала, чтобы заработать эти деньги? Ничего. Она — пиявка.

Непрактичная Ундина, глупая мечтательница, не заслуживала того, что дал ей папочка.

Урсула же — отнимательница, хотя она отнимает лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Теперь Ундина с облегчением видит, какой именно пистолет Урсула вынимает из холодильника для пикников. Она притворяется равнодушной, но облегчение слишком заметно.

Хотя у неё едва хватает сил стоять на ногах, хотя у близняшки вся власть, а у неё — никакой, Ундина не может удержаться и не поддеть свою тюремщицу. Она говорит то, что ей запрещено говорить, несмотря на боль, которую это ей принесёт.

— Я прощаю тебя.

Этот пистолет — орудие контроля, а не смерти. Сжатый воздух выстреливает очередями твёрдых резиновых шариков — по три за раз.

Первая очередь щёлкает Ундину по горлу. Шарики жгут, как огнём.

На самом деле жгут так сильно, что её голос словно прокалывают, как воздушный шар, — и она не может вымолвить ни слова; из неё вырывается только короткий свистяще-шипящий выдох уходящего воздуха.

Вторая очередь расчерчивает верхнюю губу и левую щёку.

Ундина валится на матрас — будто по ней ударили кувалдой.

Как бы приятно было ударить её таким оружием. Но ещё не сейчас.

Люминесцентный свет лишён солнечного тепла, но Урсула знает, что он находит в ней другую красоту.

Она подходит ближе к сестре, возвышаясь над упавшей женщиной в жёстком белом свете.