Она — арктическая богиня, божество льда, снега и костяного холода; свет обнажает в ней столь изящную грацию, что взгляд не может оторваться, даже если от этого зрелища любой, кто смотрит слишком долго, мог бы ослепнуть от мороза.

К Ундине этот же свет немилосерден. Измождённая, бледная, с сальными прядями волос, она лежит, как сломанная карга, пристыженная славой своего близнеца.

Там, куда попали шарики, на лице вспухают красные волдыри — словно от ос; рот перекошен, верхняя губа разбухает.

Упавшая женщина поднимает раскрытые ладони, прикрывая лицо, глаза.

Две очереди впиваются в подставленные ладони.

Обожжённые пальцы дёргаются и судорожно хватают воздух — будто это лапки пауков-альбиносов.

— Ты ушла в пятнадцать, — говорит Урсула.

Ундина съёживается от вины.

— А я осталась, — говорит Урсула.

Ундина знает эту литанию, знает, что в ней правда.

— Ты не возвращалась — кроме как на их похороны. А я не уходила. Я всё делала. А ты не делала ничего.

Их мать, Франсин, не умела любить, но требовала, чтобы её любили, чтобы ей давали ласку и товарищество.

С детства Ундина не давала того, чего хотела мать, — она уходила в книги и рисунки, пряталась от женщины, изображая отрешённость, будто она не от мира сего, потерянная в фантазиях мечтательная душа, не способная сосредоточиться на более приземлённых вещах, которые мать любила.

Именно Урсулу вынуждали разделять материнскую страсть к лошадям. Урсула ненавидит лошадей. Грязные, пугающие твари.

И всё же с малых лет у неё не было выбора: приходилось притворяться, будто она их обожает. Чистить. Ездить верхом.

Именно Урсулу заставляли учиться стрельбе из лука и стендовой стрельбе, потому что мать любила — и превосходно умела — и то и другое.

В детстве Урсула до ужаса боялась оружия. Теперь — нет.

Именно Урсуле пришлось учиться теннису, хотя этот спорт ей был скучен. Таланта к нему у неё не было.

Именно Урсуле приходилось терпеть бесконечные сеты с матерью, которая играла агрессивно и всегда выигрывала, всегда торжествовала победу, всегда распекала дочь за плохую координацию.

Теперь, когда Ундина отворачивает лицо к матрасу, Урсула подходит вплотную и выпускает три очереди резиновых шариков в затылок сестры.

— Я всё делала. А ты не делала ничего.

Это Урсула выжидала, это Урсула с такой тщательностью всё спланировала, это она устроила «несчастный случай» с лошадью. Вот как:

Три раза в неделю от неё ждут, что она поедет верхом с матерью. Эти прогулки изображаются маленькими приключениями, девичьим временем, но на деле это горькая повинность: попробуй уклониться — и на тебя обрушится множество тонких наказаний.

Мать — состязательная натура. Часто прогулка превращается в гонку.

У них есть три тропы, по которым они ездят регулярно. Одна проходит через пустынное поле, пересечённое узкой дренажной канавой.

Лошади знают маршрут. Они обучены прыгать по команде.

На этом поле прогулка всегда превращается в гонку.

День прохладный. Пасмурно. На обеих — лёгкие свободные куртки.

Урсула пришила к своей куртке два крепких внутренних кармана. В первом — пневматический пистолет, стреляющий маленькими свинцовыми шариками.

Она нарочно держится почти вплотную позади матери, когда они приближаются к дренажной канаве.

Франсин окликает дочь, будто бы подбадривая, а на самом деле — насмехаясь.

Урсула вынимает пистолет. Быстро стреляет три раза. Один шарик попадает куда нужно — в круп материнской кобылы, Саффрон.

Уколотая болью, лошадь сбивается с хода и встаёт на дыбы, замечает канаву, но уже не в силах выполнить команду на прыжок.

Мать держится, падает вместе со своей кобылой.

Саффрон перекатывается. По матери. Потом вскакивает и трусит прочь — напуганная, растерянная, шумно фыркая.

Мать лежит на спине в дикой траве: одна рука прижата к груди, другая отброшена в сторону.

Урсула спешивается, прячет пистолет и бросается к матери, надеясь, что та сломала шею.

Всё оказывается не так просто.

Левая нога матери странно вывернута и явно сломана. При падении она ударилась головой о землю и ошеломлена.

Из второго внутреннего кармана куртки Урсула вынимает подкову. К отверстиям для гвоздей она заранее прикрепила две прочные проволоки.

Мать начинает приходить в себя и, злобно ругаясь, проклинает боль.

Пока Урсула сидит на земле и приматывает подкову к подошве правого ботинка, мать визжит, требуя, чтобы та бежала за помощью, чёрт возьми, чтобы шла сейчас же, сейчас, скорей, беги, беги, беги.

Урсула встаёт. Поднимает правую ногу.

Глаза матери расширяются.

Урсула изо всех сил наступает на открытое горло матери.

Срабатывает. И одного раза достаточно.

Урсула снимает проволоку, отходит ярдов на пятьдесят и бросает её в канаву. Подкову убирает в карман.