— Да, милая. Очень. Правда очень.

— И что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Медвежонок.

— Ничего я не могу сделать. Не сейчас.

— Есть одно, — говорит Медвежонок, плотнее кладя палец на спуск.

* * *

Боб, конечно, видел, слышал, чувствовал и ощущал вкус — но бо́льшая часть его обширного знания о мире приходила через прекрасный нос: в нём было на двадцать мышц больше, чем в жалком четырёхмышечном человеческом, а обоняние превосходило Пого во много тысяч раз. Одним этим чувством он получал больше данных, чем все пять человеческих чувств вместе взятые.

Едва Боб пересёк порог заброшенной фабрики, он уловил запах, который его заинтересовал — возможно, знакомый; возможно, запах той дерзкой женщины, что в парковке супермаркета недавно вытеснила его с переднего сиденья «Шеви» Макани и тем самым задела его гордость. Он затрусил к северному концу здания, носом к полу, следуя тропе следов, недоступной двум его спутникам.

Пого поразился, как бесшумно Боб начал поиск. Казалось, у него кошачья способность убирать когти, чтобы они не цокали по бетону, — хотя собака так уметь не должна. И несмотря на напряжение и возбуждение, Боб не задыхался, не пыхтел, не выражал своего мнения о добыче голосом — не рычал и не ворчал, сближаясь с ней.

Они подошли к двери. За дверью вниз вели ступени.

Внизу был лабиринт коридоров и комнат.

Впереди — голоса.

* * *

Ундина ни разу не бросает взгляд на зловещий чёрный зев пистолета, откуда вырвется её смерть — вспышкой огня.

Она смотрит в глаза Медвежонку и не отводит взгляда, словно её последняя надежда — загипнотизировать свою палачиху.

Медвежонок говорит:

— Скажи мне одну вещь, которую ты сделаешь для старшей сестры. Одну — помимо того, что простишь меня.

Хотя Ундина физически сломана, ум её остаётся острым. Она понимает, что Медвежонок вынуждает её произнести.

— Скажи, что ты сказала мне четыре дня назад. Ту ложь, из-за которой тебя тогда чуть не убили. Закончим твою агонию — скажи.

— Это не ложь.

— Тогда скажи.

Ундина колеблется.

— Я прощаю тебя… я буду молиться за тебя.

— Лгунья. Ни ты, ни я, ни кто угодно в этой чокнутой семейке никогда ни за кого не молились и не будут.

С такого расстояния Медвежонок собирается разнести Ундине ненавистное лицо, но пёс прыгает ей на спину и валит на пол.

* * *

Пистолет выстрелил, и пуля рикошетом ушла по комнате, никого не задев, — звякнула о металлический отражатель, направлявший свет потолочных ламп к полу, и разбила где-то вдали люминесцентную трубку.

Боб одним прыжком слетел с Урсулы, а та — на четвереньках — рванулась к пистолету, который, вылетев из её руки, с грохотом покатился по бетону.

Макани метнулась вперёд и пнула оружие ещё дальше от её руки.

Когда блондинка подняла голову, выражение лица у неё было дементным и в то же время странно детским: ярость ребёнка, которому впервые отказали и чьё достоинство посмели задеть — будто ей никогда прежде не отказывали.

Макани нажала на клапан перцового баллончика, и односекундная струя забрызгала Урсуле глаза и нос, вырвав у неё визг боли и ярости.

Когда зрачки мгновенно сузились, когда зрение тут же поплыло, когда холодный люминесцентный свет стал ослепительной белизной, когда каждый вдох жёг огнём, Урсула должна была рухнуть, признать поражение, — но она не рухнула. Её ярость была яростью раненого кабана, энергия — демонической, и она, с неестественным чутьём на местоположение пистолета, рванулась к нему.

Макани рухнула на обезумевшую женщину, прижала её к полу, читая в ней одно: убивать, убивать, убивать. Она вцепилась в густые золотые волосы, выкрутила их безжалостно. Сквозь крики Урсулы Макани крикнула: «Замри, чёрт тебя побери!» Ругаясь и плюясь, блондинка попыталась сбросить её, билась и извивалась.

Оседлав вдову Проктора Норквиста, будто вставая на штормовую волну, Макани сама себе удивилась: она придавила лицо противницы к полу и снова перекрутила кулак волос — перекрутила и потянула с жестокой решимостью, так что сила сопротивления у Урсулы быстро угасла. С самых ранних дней на Оаху она была сорванцом; но до этой минуты не знала, что, столкнувшись с дикой и злой адской кошкой, способна играть в жёсткого копа вполне уверенно.

* * *

Храбрый пёс прыгнул, Макани довела приём до конца так, будто уже тысячу раз скручивала мерзких подозреваемых, а Пого на миг остолбенел, чувствуя себя бесполезным остолопом — одним из тех трусов, одним из тех бесхребетных сёрферов, что качаются в линии вместе со всеми, но так ни разу и не встают на доску, чтобы поймать волну.

Он увидел, как пистолет вылетел из руки Урсулы. Увидел, как в воздухе блеснул ключик, описал дугу и упал на грязный матрас — и увидел, как голодающая сестра расплакалась при виде его.