Ели они на ходу. Около часа дня по часам Джека дорога оказалась достаточно освещена солнцем, чтобы головной броневик Ларри, «Голди», смог развернуть свои солнечные панели. Остальные последовали его примеру. Теперь местность напоминала бесплодные земли, через которые Джек и Мэри пробирались на обратном пути из Пернила. В каком-то смысле это походило на то, как заходишь в кинозал посреди фильма, уже виденного раньше.

В этом более сухом и открытом ландшафте снова появились столбы гелио, но большинство из них были повалены, а их отполированные зеркала — разбиты вдребезги. Джек вспомнил, как боевики ИГИЛ уничтожали святыни, оскорблявшие их религиозные чувства. Были ли у красноголовых хоть какие-то чувства? Он сомневался. Их религией была Дискордия.

К середине дня последние медленные мутанты исчезли. Элис вела «Голди», возглавляя маленькую процессию, Ларри стоял у станкового пулемета наверху. Около половины четвертого они остановились, чтобы полить ящики, все так же бубнящие свои послания. Для Мэри это по-прежнему были ее позорные восемь минут в передаче «Доброе утро, Америка», когда Дэвид Хартман допытывался, пьяна ли она, уверяя, что ему неловко спрашивать, хотя на лице было написано, как сильно ему в радость этот допрос. Для Рая это был Сэмми Бык, заявлявший, что ему придется прокатить Рая с ветерком, что могло означать только одно. Серая масса Джека зудела ему: «Прос-нись, прос-нись, прос-нись, пора на бал».

Джек и Мэри орудовали распылителями, пока Рай и Элис стояли на страже. Ларри бдил в кузове броневика. Джек твердо верил, что тот больше не уснет на посту. После поцелуя взасос от медленной мутантки его вполне могла одолеть пожизненная бессонница.

Из ящика Палле Доусона в кузове «Колдуна» к этому моменту уже выдавило несколько досок, и вот-вот он должен был окончательно развалиться. Джек сбрызнул расползающуюся массу водой и заметил, как капли мгновенно впитались в серую плоть. Он снова подумал о «Капле», которая теперь казалась ему далеко не такой забавной, как двум десятилетним пацанам. Он уже собирался забраться обратно в кабину, когда Мэри позвала его тихим, напряженным голосом:

— Я застряла.

Он поспешил к задней части «Лазаро» и замер как вкопанный. Этот ящик уже развалился. Передняя стенка оставалась целой, как и откинутая крышка, но боковины раздавило в щепки. И правая рука Мэри по самое запястье ушла в бесформенную серую массу.

Лоб ее покрылся мелкими капельками пота, но она все же сумела выдавить дрожащую улыбку. Лошади потеют, мужчины покрываются испариной, а женщины благоухают, как-то раз с ироничной усмешкой поведала Джеку мать. Нелепая мысль, но из-за жары, медленных мутантов и всеобщего истощения его мозги уже сползали набекрень.

— Я протянула руку, хотела потрогать его, ну, может, заставить заткнуться, а оно… оно… — В ее горле раздался отчетливый щелчок, когда она сглотнула слюну. Дрожащая улыбка никуда не делась. — Мне страшно. Я чувствую его. Это не больно. По крайней мере, пока. Это… ну не знаю… туго.

Подошел Рай.

— Нам пора двигать, добрый ма… Господи Иисусе! Что за херня?

— Тсс, — шикнул Джек. — Оно все еще спит.

— Откуда ты…

— Знаю — и все. Мэри? Я попробую вытащить твою руку. Не двигайся. Даже если будет больно.

Подошла Элис. Ларри по-прежнему сидел наверху, в кузове «Голди». Губы его кровили из-за того, что он постоянно яростно тер их тыльной стороной ладони, но по какой-то неизвестной только ему причине Волчок улыбался.

— Что… — начала было Элис.

— Тсс! — прошептал Рай и прижал палец к губам. — Тихо. — Он указал рукой вперед.

Элис увидела серую массу, поглотившую руку Мэри.

— О, Ган!

— Оно не кусается, — тихо промолвила Мэри. — Не дай ему кусаться, Джек. Не дай ему проснуться и откусить мне руку. Пожалуйста.

Джек обхватил запястье Мэри обеими руками и потянул. Очень медленно. Сухожилия на его предплечьях натянулись струнами. Голос из кузова бормотал о холодном отеле, где лежит умирающая Лили Кавано. О раке и о пневмонии. И о Серебряной Леди. Спиди велел Джеку помочь Ричарду забраться внутрь, что было полнейшим безумием, ведь Ричард никогда не бывал в парке «Аркадия» и в глаза не видел карусели.

«Эта серая тварь разговаривает во сне», — сообразил Джек, отчего его пробрала еще большая жуть.

Обрывки его собственного прошлого транслировались из этой плоти. Из этой капли. Ему казалось, что до выстрела Ванды Киндерлинг он помнил гораздо больше. После того выстрела он растерял огромную часть воспоминаний о своем походе в Долины, и ему было плевать. Потому что это было… чем? Травмой? Да, именно так. Он помнил Смоки Апдайка и Оутли, но Талисман — как он его добыл и что с ним сделал? Спас ли свою мать? И почему это имеет значение сейчас?

Дюйм за дюймом рука Мэри выходила из серой капли. Мелкие нити плоти, обвивавшие запястье, словно браслеты, одна за другой соскальзывали обратно в общую массу. Кисть побелела, а кожа на кончиках пальцев сморщилась, словно рука долгое время находилась в теплой воде.

Мэри обняла Джека.

— Спасибо! Ты уже второй раз спасаешь меня!