Ужин вышел на славу — натуральный пир в духе Дня благодарения. Семья Мэра и Джек расположились в столовой, а его парни — все девять душ, некоторые в шляпах-джагах и поголовно в штанах перегонщиков скота — устроились на просторной, опоясывающей дом веранде. Вокруг стоял дружный хохот, и никто ни словом не помянул малолетнее воинство, разнесшее Меджис. Джек поймал себя на мысли, как мало локальная катастрофа в одной части мира колышет те края, где все по-прежнему тихо-мирно: ведь злой рок — это всегда вопрос расстояния. Джек мог бы открыть им глаза и поведать, что беда никуда не делась. Красноголовые отморозки могли заглянуть в Хемпхилл, а могли и пройти мимо, но там, к юго-западу от Меджиса и Пернила, Прорва неумолимо растет, и притяжение ее становится все сильнее. Джек понятия не имел, является ли эта рваная рана реальности последним прибежищем Алого Короля, давным-давно изгнанного из Темной Башни (если верить старинным преданиям). Но какой прок портить праздничный ужин и отравлять душу этим славным, добродушным людям рассказами о вещах, против которых они все равно бессильны?

— Твой «Бинни» припаркован за домом, — подал голос Мэр Гинли. — Батарея заряжена, припасы уложены, к походу готов. Мы тут сидим малость на отшибе — и это, пожалуй, благословение Гана, коли хотя бы половина твоих речей правда, — но проезд Гладстоуна, наша главная улица, соединяется с Трактом в двух колесах отсюда. Как надумаешь выступать, железный конь будет под рукой.

— Огромное спасибо, Мэр.

— Останься еще на день и ночь, коли время терпит, — ласково предложила Гвен Гинли. — Отлежишься, и силы вернутся.

— Да-да, останься, скажи, что останешься, — подхватила Лилит капризным девичьим голоском.

— В другой раз, — мягко отказался Джек. — Дела мои не ждут. Мне нужно отыскать подругу, если она еще жива. — Мэри Кли приходилась ему скорее ка-мей — обузой, ниспосланной судьбой, — чем настоящим другом, но она была подругой Пэя, а это решало все. К тому же — как выразился бы его старый приятель Ричард Слоут — у нее имелись полезные навыки.

От пива и золотистого десертного вина за ужином Джек отказался, но с огромным удовольствием умял две порции холодного сливочного лакомства, которое Гвен выставила на стол. И пусть ноги нещадно гудели после целого дня на разбитом Тракте, на второй этаж в гостевую комнату он поднялся сам, без посторонней помощи.

— Мне бы вполне хватило и общей казармы, где парни раскинули свои спальные мешки, — заметил Джек, обращаясь к супруге Мэра.

— Не-а, не-а, никаких казарм для супруга Королевы Теней, — отрезала Гвен. Она грузно вышагивала впереди него по ступеням, ее необъятные ягодицы мерно перекатывались под тканью платья, и Джек мог лишь истово молиться: если даму вдруг разобьет паралич или прихватит сердце — пусть она упадет лицом вперед; скатись эта туша назад — и его тупо раздавит в лепешку.

— Она не была мне королевой, а я не был принцем-консортом. Как поется в старом детском стишке: мы были мужем и женой, повенчаны самой судьбой.

Гвен обернулась на верхней площадке:

— Обидела я вас, сэй Сойер? Коли так, прошу прощения.

— Ни капли. Откуда ты вообще прознала про нас с Софи?

— Да от Лили все. Она за всеми делами на свете бдит. Та еще сорока-сплетница, батюшка Фрил ее за это не журит — она ж у него свет в окошке, — а меня она когда слушала? Никогда в жизни! Коли где новость какая звякнет, она на нее летит, точно плунджа на блестяшку. Обязательно должна клювом подцепить, смекаешь?

Джек смекал. Окажись Лилит на американской стороне, она бы наверняка безвылазно торчала в соцсетях, без конца щелкая селфи. Стала бы, упаси Ган, каким-нибудь блогером или инфлюэнсером. Сам он всю эту чушь благополучно миновал в юности и ни разу не пожалел.

Комната оказалась вполне уютной, хоть искровые рожки и не горели. Гвен принесла ему керосиновый фонарь, кувшин с водой и чистое полотенце.

— Все ли ладно? — поинтересовалась она. — Новая рубаха впору пришлась?

Джек заверил ее, что все замечательно.

Она принюхалась:

— Душновато тут, ага. В этой комнате сто лет никто не живал. Сына моего комната была. Мы-то вся семья толстяков, сэй Сойер…

— Зови меня просто Джеком, матушка.

— Раз просишь, пускай так и будет, а я Гвен, ну или Гвенни. Так вот, мы-то все в теле, а сынок наш, Ульрих, был тонким да поджарым, точно тень. Хороший был мальчишка, славный. Ушел к Волкам. Они теперь его ка-тет. Поначалу-то наведывался частенько… потом все реже… а в последние несколько Оборотов Земли и вовсе глаз не кажет.

— Мне очень жаль, — искренне произнес Джек. Гвен не плакала, но лицо ее посуровело от затаенной скорби.

Она рванула на себя дверь, ведущую на балкон. Джеку не казалось, что воздух в комнате Ульриха Гинли был каким-то особенно спертым… но едва створки распахнулись, внутрь ворвался свежий ночной поток, лениво взметнув занавески.

— С этого балкона Ульрих поутру любил на горы да леса любоваться, — тихо проговорила она. Так далеко на севере все возвышенности были покрыты густым лесом. — Как думаешь, Джек, если б я тогда заложила эту дверь кирпичом, уберегла бы его? Остался бы он дома, вместо того чтобы принять обращение и уйти стеречь отары?

Джек подумал: не сказать ли ей, что у него самого когда-то был преданный друг из тех самых пастухов, и что он, Джек, был для него стадом. Что Волк был самым лучшим и верным товарищем, какого он только знал в жизни. Поймет ли она? Возможно, и поняла бы, но час уже поздний, суставы ломило, а макушка болезненно пульсировала.

— Закрой дверь, коли комната слишком выстудится, Джек. И голову береги, как наружу выйдешь — высокий ты, а макушке твоей и так знатно досталось. Уборная в самом конце коридора, но коли приспичит отлить — дуй прямо с балкона, не стесняйся. Только «Бинни» свой внизу не обмочи, ладно?