А гвоздем сегодняшней программы стала пенная вечеринка, которая началась на закате. Белая пена волнами лилась на танцующих и заведенных гостей. Они смеялись. Визжали радостно, чувствуя себя неотъемлемой частью этого безумного хаоса. А я все больше раскисала.

С каждой минутой мне становилось все хуже и хуже.

А уж когда я увидела, КАК ИМЕННО Каха Царенов смотрит на Лолу Толмачеву, то совсем закончилась. Я вдруг почувствовала, как скрипнул пепел разочарования на зубах. Как жалобно заскулило сердце за ребрами. Как наполнилась ледяной шугой кровь в моих стылых венах.

В тот момент стало все таким обрыдлым до тошноты. И больше ничего не нужно было, кроме нестерпимого желания остаться одной. И я почти сбежала.

Почти...

Уже шмыгнула по поляне к своему шале, чтобы укрыться там от всего этого опостылевшего мне кошмара. Но не успела.

За руку меня резко дернул мой персональный мучитель. А затем прижал к своей груди. Крепко-крепко. И без слов начал кружить в медленном, ленивом танце. А я не нашла в себе сил его оттолкнуть. Хоть и знала, что это все фикция.

Что на нас все смотрят.

И ОНА тоже!

Но я все же вдыхала аромат вечного лета и специй, коими пах только он — мой муж. И пыталась хоть как-то поймать пресловутый дзен за хвост. И у меня это все-таки получилось. Тогда, когда Царенов шепотом отдал мне короткий приказ:

— Обними меня.

Я знала, что это было сказано лишь для камер и любопытных глаз. Но не стала ему возражать. Обвила его крепкий стан руками и выдохнула, находя для себя передышку там, где меньше всего ожидала — в тылу врага.

Если бы я только знала, что все это лишь начало...

Ах, если бы...

— Ты готова? — спросил Каха, не разрывая нашего тесного телесного контакта.

— К чему?

— Закончить это все?

— В смысле? — откинулась я в его руках и вдруг ухнула на глубину.

Потому что...

Потому что он так на меня посмотрел.

Боже!

Как объяснить?

Ну...

По-настоящему будто бы. Словно видел меня. Видел! Понимаете? Никто никогда этого не делал. А он смог. Разглядеть истинную Марьяну, которая никогда никому не была нужна. Ни маме, что вечно пребывала в своих матримониальных фантазиях насчет Когана. Ни отцу, которому я восемнадцать лет была, словно кость поперек горла. Никому! Потому что ни единый человек в этом мире не прошел долгий путь в моих ботинках в вечном противостоянии толпе озлобленных гиен.

И так страшно вдруг стало.

Так страшно, господи!

— Нам пора уезжать.

— Куда?

— Домой...

— А, ясно, — кивнула я.

— Самолет уже нас ждет.

— Я же могу улететь с отцом, — закусила я губу, опасаясь вновь смотреть на него. И стараясь игнорировать его горячие ладони, что неотрывно гуляли по моей спине, чуть сжимая меня то тут, то там.

— Мы муж и жена, Мара.

— И что? — сразу ощетинилась я, но тут же потухла.

— И то, что нас многие поедут провожать в аэропорт. Свадебный кортеж никто не отменял. И люди должны видеть, будто бы мы сели в один самолет и улетели греть кости куда-то на райские острова. Пренепременно вместе. Понимаешь?

— Я не хочу вместе, — упрямо задрала я подбородок, но вопреки всему не встретила никакого возражения.

— Я в курсе. Прилетим домой и разъедимся, чтобы никому не попасться на глаза. Вернемся через четыре недели. А там и посмотрим.

— Посмотрим на что? — нахмурилась я.

— Как будем жить дальше. Окей? Но на конец июля ничего не планируй. Там у Исхаковых свадьба. Мы должны будем оба присутствовать. Поняла?

— Да...

— Супер. А пока...

Такой сухой разговор ни о чем у нас вышел. Деловой. Безжизненный. И ничего не добавить к тому, что мне рассказал Стас. Мой муж действительно ввязался в этот брак, потому что моей смазливой мордашкой было особенно эффективно дразнить его ненаглядную Лолу.

Вот. И. Все!

— Улыбочку! — мы вздрогнули.

Это к нам незаметно подобрались фотографы с видеографами. И давай щелкать затворами. А Царенов вновь исполнил на все деньги. Прикоснулся кончиками пальцев к моему подбородку, посмотрел на меня с такой щемящей нежностью, что мне в очередной раз захотелось разрыдаться. А он все испытывал меня на прочность. Наклонился ближе и прошептал:

— Я люблю тебя, Мара...

Для камер, конечно же.

Для них же и поцеловал. До боли чувственно. До невыносимой горечи пылко...

Глава 4.2

Марьяна

Я почти тут же отвернулась, перебарывая в себе термоядерное желание брезгливо отереть рот тыльной стороной ладони и сплюнуть. Дабы этот хитровыделанный выхухоль, что стал моим мужем, понял, что он совсем не медом намазан, да и я не глупая муха, чтобы радостно присасываться к его губешкам.

Но вокруг нас беспрерывно щелкали затворы фотоаппаратов, так что мне пришлось лишь самозабвенно улыбаться и делать вид, что я настолько по жизни отупела, что додумалась влюбиться в Каху Царенова.

М-да...