— Да что с тобой стало в последнее время! — закричала она. — Я пытаюсь привлечь тебя…

— Чем быстрее ты поймешь, что ты — не одна из них, тем лучше для тебя же, — я говорила тихо, встав с кресла и оперевшись на стол. — Даже учитывая мое положение, которое ты так любишь подчеркивать, я все равно родилась в другом социальном классе. Они скорее примут совершенно униженную меня, чем идеальную тебя. Потому что ты никогда не станешь одной из них. В такие игры играет моя мать. В них нет награды. Ты всегда будешь на вторых ролях.

— Ты говоришь это лишь потому, что твоя мать выбрала меня, а не тебя, — сглотнула Лорелея, отводя взгляд, когда я склонилась ближе.

— Ты вообще ничего не понимаешь, — я смотрела на нее сверху вниз, и впервые за все время мне казалось, что ей жаль. Какой слепой оптимизм. — Не отличишь призрака от дешевого фокуса, даже если будешь смотреть прямо на него.

— Ты просто жестока!

— Я единственная, кто говорит с тобой честно.

— Вряд ли все, кроме тебя — мои тайные враги. Я знала, что ты все воспринимаешь с пессимизмом, но теперь мне кажется, что причина в зависти.

— Что за детские мысли?

— Спросила та, кто устраивает истерику!

— В этом и есть твоя проблема, — рассмеялась я, тыча в нее пальцем. — Ты молода. Тебе не нужно делать ничего из этого, чтобы продвинуться…

— Я продвинулась куда дальше, чем ты думаешь! Ты просто злишься, что тебе пришлось рано закончить карьеру!

— Нет, — покачала головой я, — ты начала заниматься слишком поздно. Ты не видела самого худшего. И все же вот она, ты, несешься вперед, сломя голову, в то время как на новой афише еще чернила не высохли, — я снова ударила кулаком по столу. — Ты могла бы выбраться! У тебя почти получилось!

— Может, я не хотела выбираться! — закричала она, вскакивая с места. — Что, если мне не хочется уходить? Не всем хочется испытывать стыд и чувствовать себя так, будто это каторга. Я самостоятельная женщина и могу решать сама!

Хотя мы просто обменивались репликами, наше дыхание, наши позы и моя усталость от вопроса были такими, словно мы вели долгий, изматывающий бой.

Это была точка. Конец нашей дружбы. Было ясно, что она никогда не поймет и что из нее не выйдет никакого толка. Может, и хорошо, что сейчас все заканчивалось и мне не пришлось бы смотреть, как они ее изуродуют.

Опираясь на стол, я почувствовала укол чего-то острого. Вздрогнув, я отшатнулась. Капля моей крови осталась на остром конце ножа для писем, лежащего среди кучи вскрытых конвертов, другая собиралась на кончике моего пальца.

— Знаешь, я думала, ты поймешь, — ее голос звучал неуверенно, будто она с трудом собиралась с мыслями, прежде чем заговорить. — А теперь понимаю, что ты все это время меня ненавидела. Не знаю, из-за зависти или чего-то еще.

Я сжала челюсть с такой силой, что каждый толчок крови отдавался у меня в висках, боль была такой сильной, что мне казалось, будто из-за нее мой лоб лопнет и из него вырастут рога, как у разъяренного быка.

— Бедная Петра, которую так сложно любить! И матери, и друзьям, а возможно, и твоему мужу тоже! Тебе повезло, что он беден, иначе я уверена, что лишь завидев проблеск твоей истинной сути, он уже убегал бы, сверкая пятками. Все еще думаешь, что виноваты все вокруг? Годами ты жаловалась на одни и те же проблемы в общении, и ни разу не подумала о том, что вряд ли было совпадением то, что единственное, что между ними общего — это ты.

— Прекрати, — потребовала я. — Прекрати немедленно.

— И единственный, кто сходил по тебе с ума, вдруг таинственно исчез. Без следа! Видит Бог, иногда мне казалось, что мистер Карлайл так одержим тобой, так восхищен, что реши ты когда-то от него отделаться, тебе пришлось бы его убить! — она умолкла, прикусив щеку, и рассмеялась сквозь слезы, играя с брошью в виде воробья, приколотой на воротник.

Мои пальцы обернулись вокруг ножа для писем, сминая в железной хватке лежавшее под ним старое любовное письмо.

Я в последний раз посмотрела на нее, чтобы запечатлеть в памяти ее образ, не избитый опытом, не испорченный желаниями мужчин.

Я буду свободна от нее.

А она будет свободна от них.

Глава 2 7

Глава 27

Художник

Дом был так завален хламом, что мог бы соревноваться с моей студией.

Ковры, занавески, серебряные приборы и любая мыслимая хозяйственная утварь. Почти новые канделябры, слишком модные для обстановки в доме Петры, подвязы для штор, использованные кухонные принадлежности и множество неполных фарфоровых сервизов.

— Мне нравится ковер, — я расправил каблуком туфли невидимый залом на дорожке в коридоре.

— Рада слышать, — она положила на стол стопку скатертей. — Поможешь мне решить, куда постелить оставшиеся пять.

— Откуда это все? — я разглядывал бардак, засунув руки в карманы.

— От Козетты.

— С чего бы ей это все отдавать?