— Когда он родился, помнишь? Я видел его лицо — сильное и… это было лицо мужчины. — Он не рассказал ей о шрамах на лице Айрика и об абсолютной муке в его глазах. Это не имело значения — в том, что он видел, их сын был жив.

Равик прижался своим лбом к ее, прижимая свои губы к ее губам, чтобы не дать ей усомниться в его здравомыслии — у него не было ответов.

Тихо потянувшись за ее спину, он открыл дверь в спальню их сына.

— Давай просто обнимем его сегодня. Побудем с ним, пока он видит сны. Пока он всё еще только наш.

***

Прошли циклы. В Зармуре, центре операций Вейнари, где здания взмывали от ледяной почвы в холодные просторы космоса, Айрик исчез в рядах других детей в униформе. У него больше не было имени; теперь он был просто рекрутом, затерянным в море других рекрутов, вооруженных тренировочными клинками и плазменными ружьями, которых Алгоритм вырвал из детских отделений для ковки. Обычно их обучали в институте моразиров под руководством командиров и моразиров, которые в данный момент не находились на активных миссиях. Умственные и физические тренировки были одинаково суровыми.

В другое время их бросали в войну, существование которой Вейнари отказывались признавать — против миров, сопротивляющихся прогрессу, который Вейнари стремились распространить. Они сражались бок о бок со взрослыми силами щита на настоящих полях сражений, иногда получая приказ идти впереди стандартных шеренг. Расчетливая отбраковка, гарантирующая, что обучение — или ковку, как это официально называлось, — переживут только сильнейшие.

С каждым днем ряды его отряда редели. Группа товарищей Айрика по ковке поддавалась ранениям, слишком тяжелым, чтобы их могли исцелить даже камеры, пока не остались только он и еще один ребенок, Торрен. Призывались новые отряды, забранные из детских палат, чтобы заменить их.

Айрик смотрел, как страх сдавливает его грудь и перехватывает дыхание, когда рекрутов — детей — сбрасывали в печи для кремации после неудачных попыток реанимации в камерах. Запертый на космических транспортах, возвращающихся с поля боя, он не мог никуда сбежать. Вокруг были лишь пустые лица других рекрутов, повторявших клятву, словно мантру: Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Я буду неубиваемым.

Он тоже горячо повторял эти слова, даже когда командиры кричали на него, изрекая угрожающие истины, адресованные лично ему. Что он дикий. Что использование регенерационных камер убьет его быстрее, чем любая рана, полученная при ковке. Усвой это сейчас, не совершай ошибок и выживи, говорили его командиры. Или вернись к звездам в виде пепла. И то, и другое было бы почетным концом — лучшим, на что мог надеяться ребенок, рожденный диким.

Страх затвердел, превратившись в холодную отрешенность — то, что заставляло его мышцы двигаться быстрее, позволяло бить сильнее и прогоняло нерешительность. Трансформация в моразира произошла так быстро, что мальчик его возраста не мог бы определить, когда именно это случилось.

Он знал лишь то, что однажды проснулся и больше не чувствовал тепла. Но что еще важнее, он не чувствовал холодного паралича страха. И, возможно, эта эволюция означала, что он выживет.

Лишь однажды ему разрешили вернуться в поместье: во время празднования восхождения нового генерала в Оурекс, однодневного перерыва в ковке, так как командиры должны были присутствовать на голосовании.

— Вы прокляли меня, — спокойным голосом сказал Айрик в ту ночь, сидя за широким столом напротив своих прародителей. Он втирал заживляющий гель в еще сочащуюся рану на щеке, и внутри уже закипало раздражение по поводу шрама, который должен был остаться. Он отвлекся в поле, и другой рекрут захотел посмотреть, течет ли из дикого кровь того же цвета, что и у всех остальных. — Теперь каждый, едва взглянув на меня, узнает, кто я такой.

— И кто же ты такой? — спросил его отец, взглянув на сидящую рядом Селди.

Айрик свирепо уставился на него, прищурив глаза.

— Мерзость.

Его мать сидела неподвижно, ее тарелка оставалась нетронутой.

— Для тебя всё это очень скоро закончится, — сказал Равик. Когда-то его голос гремел, но теперь Айрику приходилось напрягать слух, чтобы услышать его. — Я многое сделал для Вейнари, дал им достаточно слов, и всего этого оказалось мало, чтобы уберечь тебя… — Он плотно сжал губы; тени на его заклейменных челюстях заиграли от напряжения.

Айрик смотрел, как его мать тянется к отцу, а его собственные щеки пылали от ярости по причине, которую он пока не мог определить. Отведя взгляд к двери библиотеки, он сосредоточился на пыли, скопившейся на рычаге и панели замка — хранилище не открывали целую вечность. Возможно, отец потерял интерес к словам.

— Ступить на путь — это не выбор. — Айрик изо всех сил старался сохранить ровный голос. Почему он так злится?

Селди потянулась к его руке через весь стол, шевеля пальцами, чтобы завлечь его, как делала, когда он был маленьким.