Я захлопываю ящик, ложусь на кровать и закрываю глаза.

Тони касается меня, целует и говорит своим нежным и соблазнительным голосом. — Всё нормально, то, что ты сделала, — нормально. Всё возвращается на круги своя, это дерьмо не останавливается, понимаешь.

— Рада, что ты вернулся, — говорю ему.

— Я никогда тебя не брошу. Некоторые вещи вечны. — Я готова поклясться, что на миг вижу в его глазах лицо демона, — но когда мимо проносятся автомобильные фары и поджигают ночную тьму, я понимаю: это Тони. Только Тони смотрит на меня.

Я обнимаю его, слушаю шторм и позволяю темноте и его плоти поглотить меня. В эту минуту мне ни до чего нет дела.

Я просто хочу забыть и заниматься любовью со своим мужчиной.

8

Одиночество — та ещё сука в воскресенье.

Тони встаёт до рассвета, собирает картины и уходит, оставив меня одну. Раньше он будил меня — мы завтракали и разговаривали. Раньше мы занимались любовью неспешно. Теперь всё впопыхах. Всё мрачно, и, очевидно, что-то не так. Это утро ничем не отличается — Тони даже не удосужился сообщить, что его день начался; он ушёл ещё до того, как я проснулась. Не оставил записки, и я знаю — звонить не будет. Это, конечно, не должно удивлять: он никогда ни с кем не был серьёзен, всегда оставался художником-бродягой, любящим краску и холст больше, чем живых людей или тепло женщины. Что заставило меня думать, что я смогу его изменить?

Думаю о детективе Харрисе. Медленно ли он любит свою женщину в воскресные утра — или срывается ещё до рассвета, думая об убийцах, о том, как спасти город от разложения, порождаемого скрюченными, невыразимыми поступками? Способен ли он любить женщину сильнее, чем зов своей души? Ищет ли он тепло в телесном познании — или это просто способ снять стресс? Не должна о нём думать. Сначала нужно разобраться с Тони.

Тони. Прошлой ночью он был тёплым, почти нежным, — но, может, это был сон. Всё кажется нереальным — как будто время двигалось туда-сюда, перемешивая события и выбивая всё из равновесия. Может, найти другого врача, получить лекарство, которое прочищает голову. К последней я не вернусь. Не буду слушать, как она поносит мою мать. Мне нужен кто-то, кто поможет.

Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Стою у окна, держу чашку с дымящимся кофе и смотрю во двор. Дети играют там — закутанные в тёплые пальто, перчатки и шапки. Изо рта у них струится холодный воздух, когда они смеются, — и это напоминает мне о том, как мы с Элли играли в снегу. Те зимы в Бостоне были лучшими в нашей жизни — такими невинными и счастливыми. Папа всегда следил, чтобы нам было тепло, и чтобы мы возвращались в дом до темноты, а мама просто наблюдала из своего окна — время от времени наклоняя голову набок, словно слышала чей-то голос. Я поднимала взгляд и видела её, смотревшую сверху со второго этажа. Лицо серьёзное, взгляд отсутствующий — она смотрела сквозь нас с Элли куда-то туда, куда другие не видели. Может, мой прежний врач был прав. Может, с мамой было что-то серьёзно не так, — но я не хочу помнить её так. Отказываюсь. Может, я слишком похожа на неё.

Кто-то стучит в дверь. Наверное, Фрэнки — аренда просрочена. Она должна была быть во вторник, но мне пришлось тянуть до пятничной зарплаты.

Ещё один стук.

— Иду. — Беру сумку, открываю дверь.

На пороге — детектив Харрис, а не Фрэнки. Улыбается мне сверху вниз. — У вас есть несколько минут, Джина?

— Да, заходите.

На нём синие джинсы и чёрная кожаная куртка. Он снимает кожаные перчатки, запихивает в карман, потом трёт руки. Его перстень ловит свет. Вырезанная змея кажется живой. — Холодно на улице. Чувствую запах кофе. Ещё горячий? Знаете, пожалуй, лучше чаю — если есть. Я уже выпил слишком много кофе сегодня.

— Конечно. Проходите. — Бросаю сумку на диван, веду его на кухню и приглашаю сесть. Наливаю горячей воды из чайника в керамическую кружку, достаю пакетик чая из банки. — Сахар? Молоко?

— Нет, так хорошо. — Он берёт кружку, закрывает глаза, когда пьёт. Делает глоток — кажется, смакует вкус — потом ставит кружку. — Вкусно, спасибо.

— У меня есть пончики. Корицей…

— Нет, без лишних углеводов. Садитесь, Джина. — Он молчит — как будто собирает мысли и не заговорит, пока всё не встанет на нужное место в голове. Отец был таким же — всегда думал наперёд, всегда тщательно взвешивал слова, каменная статуя, застывшая во времени, подбородок на руке, вечно обдумывающая вопросы, которые древний скульптор высек ему в голове.

Но детектив здесь не просто так. Копы не заходят просто так — только если есть вопросы. Жду, когда он заговорит, и через несколько минут слова обретают форму. Он достаёт из кармана зернистую фотографию. — Вы знаете этого человека?