Какое-то время она рисовала с исступлением, которое обычно приберегала для страстных романов или диких кутежей. Это было лето, когда она влюбилась в профессора искусств из городского колледжа. Она создавала не меньше трёх холстов в неделю — блестящие абстракции в чёрном, тёмно-красном и яростных всполохах чистого белого. Одна из её картин до сих пор у меня. Висит над книжным шкафом в гостиной. Среди меньших работ Тони она кажется мне глубокой. На полотне — там-сям соборы и деревья-скелеты. Над безрадостным пейзажем летит крылатая фигура, кровь брызжет у неё из головы, пока палец касается креста на вершине высокого шпиля. Всякий раз, глядя на неё внимательно, я думаю о смерти, а иногда мне кажется, что слышу, как демоны Элли говорят со мной.

Ты ушла с ними, Элли? Вот почему они так и не нашли твоё тело? Они теперь идут за мной?

Время пролетело слишком быстро. Уже поздно, скоро стемнеет. Тень как будто молниеносно проходит надо мной. Раньше мне здесь было безопасно. Больше нет — как будто они прорываются сквозь.

Что-то глухо ударяется о дверь. Слышу в коридоре голос Фрэнки. С ним кто-то, но голоса не разобрать. Иду к двери, прижимаю к ней ухо и слушаю. Это не Дэйв Суза — мой коллега, живущий в том же доме, — и никто из мужчин, живущих на этом квартале. Они уходят — спускаются по лестнице. Слова смазанные, бессмысленные, залитые спиртным.

— Копы… неприятности… терпения никакого… — Фрэнки разово смеётся — будто делает ещё один глоток из пивной бутылки.

Второй голос — саркастичный, злобный. — Сука своё получит.

Я знаю этот голос. Закрываю глаза и вижу мужчину в одежде из другого времени. Раздаётся громкий хохот. Ещё один глухой удар. Он повторяется снова и снова. Что-то — кто-то — упал с лестницы. Фрэнки в пьяном ступоре? Смех раздаётся снова.

Входная дверь открывается и закрывается — потом всё стихает.

Я приоткрываю дверь квартиры на щёлку. Полоса крови тянется отсюда до верхней ступени лестницы. Я захлопываю дверь и запираю её.

Шаги на лестнице. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается.

Я кричу.

— Какого чёрта с тобой? — Тони стоит на пороге. Кажется, он насмехается надо мной.

— Я что-то услышала, подумала, кто-то…

Он машет рукой. — Тебе нужно выпить. Ты слишком долго сидишь взаперти в этой дыре. — Щёки у него красные от холода. — Я голоден. Пошли возьмём по кусочку пиццы и выпьем по бокалу вина. Одевайся, ну же.

— Ладно. — Говорю себе: всё будет хорошо. Я выхожу со своим парнем — никаких демонов, никакой опасности там, снаружи. Просто Тони и я, гуляющие в снегу, разговаривающие, как влюблённые, и живущие нормальной жизнью. Хорошая ночь выдастся.

10

Красиво гулять по Даунтауну, когда идёт снег. Владельцы магазинов расчистили тротуары, машины медленно ползут. Луна — серп среди зимних звёзд, волшебный тонкий свет над укрытым снегом городом. Вспоминаю старую книгу, купленную когда-то у торговца, — просто «Луна». На форзаце подписи предыдущих владельцев, всего шесть. В 1921 году была новой. Теперь корешок треснул, обложка испачкана. Я часто думаю о тех, кто держал её в руках. Были ли они увлечены магией, астрологией? Добрыми или злыми? Живут ли их духи в хрупких страницах?

Книжный торговец собирает товар, когда мы переходим Ист-Хьюстон. Интересно — есть ли у него сокровища, реликвии о луне, о магии. Хочется остановиться, но он выглядит замёрзшим и спешит в припаркованный рядом фургон.

Холод меня не беспокоит. Тони держит меня близко, напевает старую джазовую мелодию, которую я слышала в снах.

Его ботинки хрустят на обледенелом тротуаре, снег мерцает в тёмных волосах. Он — принц из детской сказки: тёмный и нежный. Ничто не может причинить мне вред. На крышах нет существ, из переулков не доносятся злобные звуки. — Сворачивай здесь, — говорит Тони, когда мы подходим к угловому ресторану, красно-бело-зелёный неон которого возвещает «Пиццерия Анджело». — Хорошая еда, только открылась. — Он проводит меня внутрь, к стойке бара. Там несколько человек. Мужчина средних лет пьёт пиво и изучает таблицу скачек. Он почёсывает подбородок и делает пометки в ней маркером-шарпи. Полная женщина с взлохмаченными блондинистыми волосами тянет сигарету, перед ней разложены долларовые купюры. Блузка с глубоким декольте, юбка слишком короткая. Она улыбается. Замечаю ярко-красную помаду, размазанную по передним зубам. Она флиртует с барменом — подмигивает, когда тот проходит мимо, тянется прикоснуться к его руке. Он молодой, ходит с видом высокомерного. Его отвращение к женщине заметно. Нью-Йорк полон печальных и одиноких людей — тех, кто молит о минуте внимания, кто готов платить за час любви. Они умирают в одиночестве — их участки заброшены, забыты и поглощены городом, который на них наживается. Он забирает их молодость, гасит некогда яркие надежды.

Обитают ли здесь падшие ангелы? Думаю. Бродят ли они среди нас, выискивая слабых, заманивая их в гибель, превращая в жертвоприношения этому городу света и тьмы?

Иногда думаю, что видела их. Иногда знаю, что да.

В тени на краю стойки сидит мужчина. Лица его не видно, но видно, что он в старом пиджаке и белой рубашке с винтажным видом. Он держит сигарету, вокруг него клубится густой дым. Я его знаю. Теперь мне спокойно. Пока я остаюсь в тени, он будет оставаться в ней. Дымовая завеса этой ночью удержит его от моего мира.