Рико дрожит. — Слушай, Элли, твоя сестра, — она была по уши во всяком странном дерьме. Она приводила людей ко мне, делала с ними всякое. Сначала думал — это просто для секса, понимаешь, — что она не хотела, чтобы её съёмы знали, где она живёт. Я дал ей ключ. Мы были близко, понимаешь, — но потом стало страшно. Она оставляла всякое барахло — странные свечи, бусины, ракушки. Однажды в субботу днём она пришла в офис, сказала, что очень хочет в туалет. Бросила куртку на пол и побежала в ванную. Из кармана вывалились фотографии. Я поднял их одну за другой и чуть не заорал. Там были мертвецы — все изрезаны и изуродованы. Не знаю, где она их взяла. Большинство запихнул обратно ей в карман, но одну оставил — хотел показать копам, но потом подумал — решат, что это моё. — Он похлопывает по карману куртки. — Она вот тут. Надо бы закопать или выбросить в Гудзон. Я постоянно вижу тех людей — они идут по Canal. Иногда вижу их в чёртовых снах.

— Элли не могла никого убить, — бормочу я — сама не знаю, для него говорю или для себя.

— Фотография старая — так выглядит во всяком случае. — Он оглядывается. — Слушай, я тоже не хочу верить, что она как-то связана с гибелью людей, — но я испугался. Я ей сказал — хватит пользоваться моим местом. Говорю: собирай свои ракушки и бусины и всё остальное своё сумасшедшее дерьмо и не возвращайся. Я даже поменял замки. Сразу после этого она пропала, а потом нашли весь этот кошмар в гарлемской церкви.

Страх поднимается и во мне — но я боюсь не только за себя, я боюсь за Тони, за Даниэля, за всех, кто важен мне в жизни. Что случилось с Элли? Пытали ли её перед смертью? Тело было слишком изуродовано, чтобы оставить его — и куски теперь разбросаны по всему городу?

Я снова беру Рико за локоть. — Пошли. Ты переночуешь у меня на диване. Мне плевать, что скажет Тони. Не будешь ночевать один в каком-то подвале.

— Спасибо, — быстро говорит он, — сп-спасибо, спасибо. Ты уверена, что с твоим парнем это будет нормально?

— Да пошёл он. Пошли.

Мы выходим на улицу. Снег усилился ещё больше, падает ровно — идти трудно, до костей пробирает холод. Мы обнимаем друг друга, крепко держимся и движемся сквозь ночь к безопасности моей квартиры. Рико вздыхает, смотрит на луну и шепчет старую молитву, которую я помню с уроков катехизиса.

Я присоединяюсь к нему, говорю тихо — только он может слышать: — …избави нас от лукавого…

Прохожие идут мимо, шевеля губами в унисон с нами. Все молятся. Это город испуганных людей. Это город ада.

Я крепче прижимаю к себе Рико, и он снова вздыхает. Нам нужно поговорить ещё. Нужно разобраться, что, чёрт возьми, творила Элли. Выпьем кофе — может, купим вина. Сядем у окна и утешим друг друга — сегодня ночью по-всякому.

11

Мы с Рико останавливаемся купить вина в магазине на Бродвее — две бутылки, одну белого и одну красного. Я знаю, что Тони ещё нет дома, что он явится поздно — а может, и вовсе не вернётся, — но прямо сейчас я хочу только сидеть и разговаривать с Рико, узнать больше о том, что произошло между ним и моей сестрой. У меня столько вопросов, но сначала мы говорим о пустяках.

Я чувствую — за нами наблюдают, мы в опасности. Улицы пустые и жутко тихие. Становится холоднее, холод проникает в кости. Снег густой и прилипает к волосам.

На углу Гранд и Бродвея мёрзнет мужчина, торгующий дешёвыми шапками и детскими заводными игрушками. — Рико, давай остановимся здесь, — говорю я. — Мне нужна шапка. — Я ненавижу шапки — в них выгляжу глупо, — но сегодня ночью без неё не обойтись.

Торговец выглядит усталым. Лицо гладкое, глаза хрустально-голубые. — Мне надо возвращаться в Бруклин. Ненавижу ехать туда в такое. Чёртов город. Ненавидят платить сверхурочные. Мост лучше бы засыпали песком.

Я киваю и быстро выбираю чёрную фетровую шапку, отделанную блёстками. — Сколько?

Его лицо смягчается, раздражение спадает — по Бродвею проезжает снегоочиститель. — Обычно десять, но вы тоже выглядите замёрзшей. Берите за шесть. — Я даю ему десятку. Он улыбается. — Спасибо, барышня. Храни вас Бог. — Позади него вскипает снежный вихрь, поглощая его. Слышу его слова, пока мы удаляемся. — Берегите себя этой лихой ночью.

По мне разливается тепло. Мимолётное — но приятно знать, что в мире есть добрые люди. Ангелы, стоящие на страже, пока мы ходим тёмными дорогами. Надеваю шапку. Поля широкие и частично закрывают обзор — не важно. Думаю о смерти, о сестре, лежащей в могиле — спрятанной — её призрак жаждет успокоения. Интересно — чувствует ли она холод этой вьюжной зимней ночи.

— В мире много печали, — говорит Рико, когда мы сворачиваем за угол и быстро идём, всё ещё держась друг за друга — бутылки вина и пицца завёрнуты в коричневую бумагу и лежат в его огромном кармане. — Много страшного дерьма тоже. В этом городе полно убийц — безумных людей, которых не смущает крошить людей на куски. — Рико прижимается ко мне. — Я никогда не боялся ходить по этим улицам. — Он смотрит вверх. — Там что-то есть. Они следят за нами. — Мы проходим мимо пустого офисного здания. За задёрнутыми шторами пляшут тени. Рико качает головой. — В последнее время всё становится каким-то жутким. Я вижу то, чего не должен видеть…