Я медлю, смотрю на него, надеясь, что хоть что-нибудь внутри смягчится.

Наконец поднимаюсь наверх.

В груди все завязано узлом.

Я пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться. И все же не ложусь. Блуждаю по дому, а затем выскальзываю через заднюю дверь.

Морской воздух обжигает холодом.

Снаружи утес скользкий от соли и брызг. Внизу зияет черный, бескрайний океан.

И тут я вижу их.

Брансон стоит на краю.

Рядом Эшленд.

Шеймуса нет.

— Эй, ты! — рявкает Брансон. — Что ты делаешь здесь одна? Муж знает?

Я не отвечаю.

Голос Эшленда щелкает, словно хлыст: — Отвечай, когда с тобой разговаривают, малышка. И не смей, блядь, уходить.

Позади раздаются тяжелые шаги.

Шеймус.

Ему достаточно одного взгляда, чтобы оценить происходящее. Затем он смотрит на Брансона и Эша. Заходящее солнце отбрасывает тени на его лицо.

— Зоя.

Его низкий голос звучит предупреждением.

— Почему они меня ненавидят? — шепчу я.

— Ты знаешь почему, — отвечает он. — Тебе не следует здесь находиться.

С меня достаточно этой холодности.

— Я не уйду.

Он подходит ближе.

Но холод в воздухе меняется, превращается во что-то другое.

Он исходит от Шеймуса.

Живет в его глазах.

Пустых.

Закрытых.

Мертвых.

— Ты меня ослушалась, — говорит он.

Его пальцы крепко сжимают мою руку.

Мне больно.

И он ведет меня к ним.

К Брансону.

К Эшленду.

Какого черта он делает?

— Я велел тебе вернуться в дом, — говорит он. — Ты ослушалась. Поэтому я могу наказать тебя прямо здесь.

Это не то, что было раньше.

Это не игра.

Это не он.

— Шеймус, — умоляю я. — Нет, ты не можешь…

Он не останавливается.

— Ты и правда думала, что все это только ради тебя? Что можешь делать все, что захочешь?

Он ждет ответа.

Но я не могу.

Я застыла.

Не способна говорить.

— Ты знаешь, зачем оказалась здесь, — резко произносит он. — Ты была удобной.

Его губы кривятся, но он не смотрит мне в глаза.

— Ты мне больше не нужна, Зоя. Ты даже ребенка мне дать не способна.

Слова ударяют словно кулак.

Я судорожно вдыхаю.

— Шеймус… ты лжешь. Это не ты. Что ты делаешь?

Он подходит ближе.

Понижает голос.

— Нет, Зоя. Это я. Просто ты влюбилась в фантазию. В того, кем хотела меня видеть.

— Зачем ты это говоришь? — шепчу я. — Шеймус…

И тут вспоминаю его слова.

Доверься мне.

Что бы ни случилось.

Но я не могу.

Не могу.

— Все кончено, — говорит он. — Я должен выбрать преданность своей семье.

— Что? — Мой голос срывается. — Что ты…

Мы уже стоим на самом краю утеса. Ветер воет. Мои ноги скользят по мокрому камню.

— Ты больше не нужна своей семье, — говорит он, наклоняясь ко мне. — Ты их предала.

Его дыхание касается моей щеки.

— И мне ты тоже больше не нужна. Я использовал тебя, чтобы подобраться к ним. Теперь, когда у меня есть доступ, все кончено. Я Маккарти… и преданность крови для меня превыше всего. Неважно, чем ты считала весь этот фарс. Неважно, чего хотела и что ко мне чувствовала.

Затем его руки ложатся мне на плечи.

И внезапно я балансирую на самом краю.

Моргаю, пытаясь пробудиться от этого кошмарного сна, но все реально.

И происходит слишком быстро.

На одно безумное мгновение, когда он наклоняется ко мне, я думаю, что сейчас он меня поцелует. Что все это лишь кошмар, что я моргну и проснусь.

Что он попросит прощения.

Но он не просит.

Он толкает меня.

Мир проносится мимо, пока я лечу вниз.

Небо, море и крики сливаются воедино.

Ледяная пасть темного Ирландского моря поглощает меня целиком.

ГЛАВА 27

ШЕЙМУС

Мои руки дрожат, но я этого не показываю. Стою на краю утеса и клянусь гребаным Христом: до конца жизни буду слышать ее крик, поглощенный ветром и водой. Этот звук навсегда высечен внутри меня — ее ломающийся голос, когда под ней разверзлось море.

Ветер кусает обнаженные руки. На ней было короткое платье, которое я сам для нее выбрал.

Нарочно свободное и легкое.

Море разбивается о скалы внизу, словно оплакивает ее, но я не смотрю.

Не могу.

Вместо этого поворачиваюсь к своим людям.

К Брансону.

Сердце подступило к горлу и бьется так громко, что вот-вот расколет мои гребаные ребра.

— Теперь ты доволен? — выплевываю я с ядом в голосе. — Гребаный предатель.

Он не вздрагивает.

Не моргает.

Только улыбается — холодно и жестоко.

Когда-то я равнялся на Брансона. Он был для меня почти героем. Лучший друг отца. Преданный нашей семье. Влиятельный. Сильный и беспощадный.

Мужчина, которого следует бояться.

За которым нужно идти.

Но теперь…

— Не думал, что у тебя хватит духу, — бормочет он.