А без ребенка… кто я?

Заложница.

Проблема, которую слишком опасно отпускать.

Обременительная слабость.

Но почему тогда он выглядел почти облегченным? Почему его плечи опустились, а челюсть расслабилась, словно с него сняли тяжелую ношу?

Он рад, что я не беременна.

Почему?

Я обхватываю себя руками, ощущая боль.

И иду за ним.

Уже поздний день. Небо окрасилось золотом — тем светом, который цепляется за кожу и заставляет мир казаться слишком резким, слишком ярким. Перед нами широко раскинулись открытые, дикие утесы.

Господи, как же здесь красиво.

И я ненавижу то, насколько сильно полюбила это место.

Из-за него я чувствую себя предательницей. Словно променяла Москву. Словно Ирландия пробралась мне под кожу, а я отреклась от самой себя.

Я ненавижу, что люблю идти рядом с ним, даже когда молчание между нами отягощено всем невысказанным.

Он оглядывается на меня через плечо и протягивает руку.

И я молча ее принимаю.

Мы идем, не разговаривая. Слышен лишь хруст гравия под ботинками и далекие крики чаек над головой.

— Прости меня, маленькая Зоя, — бормочет он. — Моя милая малышка.

Я не спрашиваю, за что он извиняется.

И так знаю.

За отстраненность.

За то, что втянул меня в эту бурю.

За то, что все настолько запутанно и чертовски сложно.

Я чувствую на себе взгляд.

Холодный.

Оценивающий.

Обернувшись, замечаю, как в окне позади нас дергается штора.

Кайла.

Она постоянно наблюдает.

— Я ей не нравлюсь, — тихо говорю я. — Почему?

Он не смотрит на меня.

— Подозреваю, она докладывает Брансону.

Живот скручивает.

— И ты ей позволяешь?

— У меня нет выбора, — резко отвечает он. — Не теперь, когда он вернулся. Повсюду глаза и уши, Зоя. Один неверный вздох — и он обо всем узнает.

— Я не понимаю, — шепчу я. — Почему твой отец тебе не верит, Шеймус? После всего?

— Я был близок, — говорит он, и его глаза затягивают тени. — Так чертовски близок. Он только начал снова мне доверять.

Он высвобождает руку из моей и засовывает обе ладони в карманы пальто.

Отсутствие его прикосновения ранит.

Ощущается как отвержение.

— Когда я забрал тебя… они не поняли. Моя семья не поняла. А возможно, теперь и я сам не понимаю.

Он обрывает себя, качает головой и не заканчивает.

Я хмурюсь.

— Но почему Брансон? Почему именно он?

— Когда я был ребенком, — отвечает Шеймус, — он спас жизнь моему отцу. Заслужил его преданность. А отец хочет верить в более простую правду: что Брансон не представляет угрозы. Что я просто молод и наивен.

Мне больно слышать, как он называет себя молодым.

Он почти на целое поколение старше меня.

— Но разве твой отец не был твоего возраста, когда занял трон?

— Ага, — отвечает он. — Потому что его отец умер.

Его взгляд устремляется к волнам.

— А я почти получил трон. Почти заслужил его доверие. Но затем Брансон показал доказательства — тебя и меня. Москву. Наши тайные встречи. И в одно мгновение я потерял каждую каплю доверия, которую сумел заслужить.

— О боже, — выдыхаю я, качая головой. — Давай уедем. Пожалуйста, Шеймус. Мы все еще можем сбежать.

Я думаю об этом уже несколько дней.

Одержимо.

Шепчу в темноту, когда он спит рядом.

— Мы можем уехать сегодня ночью, — говорю я. — Сесть в машину и ехать не останавливаясь. Исчезнуть. Нам ничего этого не нужно. Мы могли бы стать никем, жить без имен. Просто… быть свободными.

Он останавливается и медленно поворачивается ко мне.

— Куда бежать, Зоя?

— Куда угодно.

— Нет такого места, где он меня не найдет, — говорит Шеймус. — Ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет, — обрывает он меня. — Если я уйду сейчас, то отдам ему каждого, кто когда-либо следовал за мной. Отдам братьев и сестер. Отца. Всех. Этому предателю.

Его челюсть сжимается.

— Если я сбегу, все будет кончено.

Он вздыхает.

— Прости.

И я знаю, что он говорит искренне.

— Хотел бы я, чтобы мы могли, — произносит он, снова переплетая наши пальцы.

Мы идем, пока не достигаем края утеса. Обрыв крутой, а море внизу дикое и бескрайнее.

Тысяча оттенков синего, зеленого и черного.

Он садится. Я устраиваюсь рядом, подтянув колени к груди. Ветер хватает мои волосы и спутывает их, но мне все равно.

— Здесь прекрасно, — говорю я почти благоговейно.

Он достает из пальто бутылку «Гиннесса» и протягивает мне.

— Ага. Хочешь выпить?

Я выгибаю бровь.

— Сейчас?

Он подмигивает, но за этим жестом скрывается печаль.

— Он не подмешан, малышка.

Я фыркаю. Затем делаю глоток… и морщусь.

Он тихо смеется.

— Слишком крепкое?

— Нет, — отвечаю я. — Меня вырастили на водке.

Он криво улыбается.

— Справедливо.