Он отвечает короткой, жестокой усмешкой. Наблюдает за мной. Оценивает.

Я ему не доверяю.

Ни капли.

Шеймус женился на мне. Мы принесли клятвы.

Я люблю этого мужчину.

С меня уже достаточно этого холодного приема.

Я киваю Кейтлин.

— Спасибо.

Затем Бронвин.

— Спасибо.

— Но следующий, кто захочет сказать мне какую-нибудь гадость… — Я снова улыбаюсь. — Пусть прикусит язык, пока не наберется смелости повторить ее в присутствии моего мужа.

Кейтлин моргает и медленно откидывается назад.

— Хорошая девочка, — говорит она. — М-м-м. Он сделал достойный выбор, правда? Теперь я понимаю, почему он тебя любит.

И я едва не таю от этих слов.

Потому что никто из них не посмел бы говорить подобное перед Шеймусом.

— Эш, — рявкает Бронвин. — Хватит быть гребаным мудаком.

— Бронвин, — предупреждающе произносит Кейтлин.

Но, судя по всему, она уже проиграла битву со сквернословием в этом доме.

— Это семейный ужин, — пожимает плечами Кайла. — Чего ты ожидала?

— Не гребаного допроса. Дайте ей уже вздохнуть. И она права. Повтори все это перед Шеймусом — и я съем свою чертову шляпу.

Эшленд не двигается. Не моргает. Просто отступает в сторону, качает головой, словно все это не стоит его усилий, и поворачивается, чтобы уйти.

— Прошу прощения, — произношу я тихо, но твердо.

Он останавливается, оглядывается и полностью разворачивается ко мне. Теперь все смотрят на меня, но я не вздрагиваю. Не краснею. Не запинаюсь.

Стою, словно вросла в пол.

— Вы в последний раз назвали своего Шеймуса Маккарти предателем, — говорю я. — Он предан этой семье больше кого бы то ни было. Скоро вы сами увидите, что ему предназначено сделать. К чему он призван.

Больше я ничего не добавляю.

Не могу.

Я и так уже хожу по самому краю. Но никому не позволю проявлять неуважение к моему мужу.

— Вот как? — спокойно бормочет он, словно бросая мне вызов.

Я оскаливаюсь, с шипением втягивая воздух сквозь зубы.

— О моем муже и своем Боссе ты будешь говорить с уважением.

Бронвин и Кейтлин обмениваются многозначительным взглядом.

Я его замечаю.

Чувствую.

Бронвин широко улыбается. Кейтлин, как всегда невозмутимая, доливает себе чай. Эшленд выдыхает, словно тяжесть, повисшая в комнате, стала для него невыносимой, и уходит. Кайла следует за ним по пятам.

Хорошо.

Пусть уходят.

Я выпускаю задержанный воздух.

— Садись, дорогая, — ласково говорит Кейтлин, постукивая по столу, словно подзывает кошку к себе на колени. — Ты хорошо справилась. Как и мой сын, — продолжает она с улыбкой. — Давай решим, что приготовить на ужин.

В комнате густо и сладко пахнет гвоздикой и сахаром. Этот уютный аромат заставляет меня болезненно вспомнить о доме. Чайник снова выпускает пар, а Кейтлин двигается так, словно проделывала все это тысячу раз… потому что так и есть. Она наливает две чашки, будто мы всего лишь две женщины, встретившиеся поболтать после позднего завтрака.

— Тебе с сахаром, Зоя? Или ты из тех пуристов, которым нравится горечь в чашке?

Я моргаю, а затем улыбаюсь.

Не улыбнуться невозможно.

— Две ложки сахара, пожалуйста. Я не пурист. И без молока.

— Хорошая девочка, — говорит она с гордостью. — Я и сыновей такими воспитала, знаешь ли: достаточно сладкими, чтобы убить, и достаточно крепкими, чтобы обжечь.

Она ставит передо мной чашку, а затем пододвигает жестяную коробку с печеньем, словно преподносит дар.

— Давай, попробуй песочное. Оно покупное, но притворимся, будто я изнемогала над ним в этой адской жаре. Я люблю эту кухню, но иногда здесь все, черт возьми, превращается в духовку.

Кухня потрясающая, но жаркая: дерево теплых оттенков, столешницы из черного мрамора и подвешенные медные кастрюли.

Я беру песочное печенье. Вкусное, хотя и не настолько, как пропитанные медом печенья, которые мы с Родионом готовили дома, или воздушные слоеные шедевры Ани.

— Ты готовишь? — спрашивает она, склонив голову набок.

Бриллиант на ее кольце ловит свет. Я опускаю взгляд на свою руку, украшенную лишь тонким золотым обручальным кольцом.

Я еще не привыкла к его присутствию.

— Да, — отвечаю я тише. — И пеку тоже. Мой брат больше всего любит медовик. Дома он стал чем-то вроде моего фирменного блюда.

— Правда? — Ее глаза загораются привычной заинтересованностью. — Боже, я бы с удовольствием попробовала медовик. Не могу сказать, что когда-либо его ела, но очень хочется. Обязательно пустим тебя на кухню.

Она слегка откидывается назад и понижает голос.

— У нас была повариха. Но она ушла. Ее мужу предложили работу слишком далеко отсюда. Им пришло время уехать.

Она ненадолго умолкает.

— Она проработала у нас тридцать лет.

Тридцать лет.

Дольше, чем я живу.

Грудь сжимается.