Потому что это кажется предательством. Оставить семью. Выйти замуж за Шеймуса. Начать все заново с мечтами, припорошенными мукой, и витриной собственной пекарни.

Я ничего этого не произношу, лишь прячу глубоко внутри.

— Ты хочешь, чтобы я открыла пекарню прямо в разгар вражды?

Он медленно, обдуманно пожимает плечами.

— Я и не такое видел.

Затем откидывается назад.

Свет падает на его подбородок, на едва заметную щетину. Он не улыбается — не совсем, — но его лицо мягче, чем я когда-либо видела. Кажется, если я сейчас протяну руку, он с радостью примет мое прикосновение.

— Ты когда-нибудь хотел чего-нибудь глупого? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд, его челюсть напрягается.

— Да, — отвечает он. — Мира.

Я замолкаю. Не потому, что это звучит драматично, а потому, что это правда.

Настолько настоящая.

— Допустим, у нас появились дети, — продолжаю я, переводя взгляд к окну. — Ты любишь детей, Шеймус?

— Своих бы любил.

И снова эта честность, с которой невозможно спорить.

— Что-то планируешь, любимая?

— Планирую.

Но не говорю ему что.

— Если бы у нас были дети, это объединило бы две семьи, разве нет? — поддразниваю я, закатывая глаза. — Это всего лишь предположение. Подыграй мне. Как бы ты назвал мальчика?

— Ох, не знаю. Никогда об этом особо не думал. Но имя для девочки я знаю.

— Да?

— Кейтлин. В честь мамы. Когда познакомишься с ней, поймешь.

— Красивое имя, — выдыхаю я. — Кейтлин. Ты ее любишь?

— Разумеется. Ее любит каждый, кто с ней знаком.

Я отворачиваюсь, внезапно занервничав, словно раскрываюсь перед ним изнутри.

— Что случилось, Зоя?

Я не отвечаю, пока он не сжимает мои колени — вовсе не нежно.

— Помни о правилах, — мягко говорит он. — Скажи мне правду. О чем ты думаешь, любимая?

И я говорю.

— А если твоя семья меня не полюбит? Если я им не понравлюсь? Если не смогу стать одной из вас? Я ведь другая, понимаешь?

Он полностью разворачивается ко мне. Его глаза неотрывно смотрят в мои.

— Тот, кто тебя не полюбит, — говорит он, — гребаный дурак.

И я ему верю.

Потому что это Шеймус. Потому что он произносит эти слова так, словно это самая очевидная истина на свете.

Между нами повисает долгое молчание. Не неловкое, а уютное. Естественное.

— Мне нравится это, — шепчу я, когда он проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Его взгляд скользит ко мне, затем к морю. Он склоняет голову набок.

— Что именно? — бормочет он. — Тишина? Разговоры? Уединение?

Я не отвечаю. Просто смотрю вместе с ним на море.

Бескрайнее и неизменное.

— Мне тоже это нравится, — произносит он тише, задумчивее. — Не хочу нагнетать, дорогая, но должен предупредить. Эта тишина — затишье перед бурей.

Его челюсть напрягается, дыхание на мгновение прерывается, словно он уже знает, что нас ждет.

Я киваю.

— Знаешь, у меня тоже есть страхи, — говорит он после долгой паузы.

— Расскажи.

Чай в моей кружке уже остыл, а живот урчит от голода.

— Я хочу тебя удержать.

Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня.

— Я знаю, — говорю я, пожимая плечами. — Но что в этом плохого?

— Я не умею защищать что-то иначе, кроме как сжимая настолько крепко, что оно едва не задыхается.

Я протягиваю руку и прикасаюсь к его ладони.

— Тебе не нужно сжимать меня так крепко, — шепчу я. — Выбери меня, Шеймус, если должен. А затем позволь мне выбрать тебя в ответ.

Его пальцы крепче обхватывают мои, но это не тюрьма. И впервые он не пытается ответить словами.

Он просто держит меня.

— Мне нужно в душ, — наконец говорит он. — Присоединишься?

ГЛАВА 17

ШЕЙМУС

Я знаю, что наше с Зоей время наедине подходит к концу. Сегодня может оказаться последним днем, когда она принадлежит лишь мне, прежде чем за мной явится семья. Мы живем в долг.

Целый гребаный клан ублюдков пытается столкнуть меня с трона. Но у меня все еще остались верные люди. Настоящие. А ее я даже не пытался спрятать. Мог бы, если бы захотел. Черт, какая-то часть меня до сих пор этого хочет.

Но я хочу заявить права на свою жену. Мне это необходимо.

Я хочу Зою так, как никогда и никого не хотел.

Пора.

Она идет за мной в спальню. На ней почти ничего нет — только футболка и тонкие трусики, — и то, как она без колебаний стягивает их с себя, говорит мне все, что нужно знать.

Не могу поверить, что она моя.

Ее потемневшие глаза полуприкрыты, она смотрит на меня с порога так, словно уже ждет, когда я ее поглощу.

— Иди сюда, — говорю я, подзывая ее пальцем.

Она медленно приближается, опустив ресницы. Идеальная гребаная покорность. Она все, в чем я даже не подозревал, что нуждаюсь. Когда Зоя подходит, я подхватываю ее, и ноги обхватывают мою талию так естественно, словно мы делали это тысячу раз.