Если я развалюсь, никто из них тоже не сможет держаться прямо, потому что я младшая. Та, которую все считают сделанной из железа и злости. И если даже я не смогу устоять перед этим, тогда кто сможет?

— Я знаю, на кого ты работаешь, Шеймус, — повторяю я. — И ты не хуже меня понимаешь, что между нами ничего не может быть. Ни сейчас. Никогда.

Я пытаюсь отступить, но он держит слишком крепко.

— Почему ты решила, что мои слова ничего не значили? — спрашивает он, сужая глаза, словно пытается понять нечто, никак не укладывающееся у него в голове. — Почему, по-твоему, я приходил неделю за неделей и рисковал ради тебя всем?

— Рисковал всем? — шиплю я, качая головой. Мой голос пропитан горечью, каждое слово острое.

Я моргаю, и по щекам скатываются горячие тяжелые слезы. — Ты даже не готов рискнуть тем, что нас увидят вместе. Не позволяешь никому узнать, что между нами что-то было.

— А ты позволишь? — спрашивает он.

Я отвожу взгляд, потому что мы оба уже знаем ответ.

Нет. Разумеется, не позволю.

— Ты думала, что я тебя бросил? — снова спрашивает он. Больно видеть, как он смотрит на меня — словно сердце ломается прямо у него в груди. — Ты правда решила, что после всего этого, после всех наших встреч я просто тебя оставлю?

— А что еще я должна была думать? — спрашиваю я и снова моргаю. Новые слезы быстро текут по лицу густыми безмолвными ручьями. — Что я должна была думать, Шеймус, после всех твоих слов и обещаний, когда ты просто не появился? Ты не мог отправить сообщение? Передать мне весточку? Ничего? За все это время? — Я качаю головой. — Я приходила ради тебя, — шепчу я, не в силах на него посмотреть. Я не хочу видеть жалость в его глазах. Не хочу, чтобы он понял, насколько я слаба на самом деле. — Я приходила. Неделю за неделей. Сидела в том же углу, пила тот же напиток. Приходила в поисках своего мистера Четверга. Рисковала всем, лишь бы сидеть там и ждать тебя. А ты… — Мой голос ломается. — Ты так и не вернулся.

— Я не мог, любимая, — мягко отвечает он.

— Не называй меня так. — Я качаю головой и снова отворачиваюсь. — Не смей. А теперь ты заявляешь, что я тебя предала? Как ты смеешь?

Его взгляд становится острым.

— Зоя, ты прочитала информацию, которая предназначалась не тебе.

— Ты собирался убить мою семью, потому что Гробовщик тебе приказал!

Мой голос звучит слишком громко. Я тут же заставляю его стихнуть и продолжаю шепотом.

— Ты работаешь на человека, который хочет стереть мою семью с лица земли, Шеймус.

Для переговоров больше не осталось места.

— Нас больше не может быть, — с горечью говорю я. — Уходи. Позволь мне выйти за этого напыщенного типа. — Я подавляю всхлип. — Исчезни. Возвращайся в Ирландию. Служи своему Гробовщику.

Я даже не пытаюсь скрыть горечь, кровоточащую в каждом слове.

— Зоя, — рычит он, но прежде, чем успевает договорить, в дверь снова стучат.

— Зоя, это я, Яна. Хочу кое-что тебе показать.

Он отпускает меня, и я прижимаю ладонь ко рту. Как мне его спрятать?

Дверная ручка поворачивается, и, боже мой, вот она. Я судорожно вдыхаю, ожидая увидеть потрясение на ее лице. Жду, что Яна достанет пистолет и выстрелит ему точно между глаз. Но она даже не моргает. Ни малейшего удивления.

Я с трудом сглатываю и осмеливаюсь оглянуться через плечо.

Окно распахнуто настежь. Занавески колышутся на ветру, словно призраки.

Он исчез.

Шеймус исчез.

Мой Шеймус. Мужчина, которого я ненавижу.

Мужчина, по которому все еще тоскую.

Он вернулся в мою жизнь в худший из возможных моментов — именно тогда, когда был мне меньше всего нужен. А теперь снова исчез.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Яна. Ее лицо осунувшееся и бледное. — Ты выглядишь так, словно увидела призрака.

Увидела ли?

С призраком справиться было бы легче.

Я вздыхаю и выдавливаю слабую, дрожащую от слез улыбку.

— Я в порядке.

Это самая огромная и дерзкая ложь из всех, что я когда-либо произносила. Значительнее той ночи, когда я отправила братьев на склад. Значительнее погони за призраками, которую для них устроила. Эта ложь мрачнее. Глубже.

— Я в порядке, — снова шепчу я, надеясь, что, если повторить это достаточно много раз, слова начнут казаться правдой. Надеясь, что они сошьют воедино кровоточащие осколки моего сердца.

В ночь перед свадьбой я засыпаю в слезах.

Я пытаюсь не плакать — кому нужны свадебные фотографии с опухшими глазами и покрытыми красными пятнами щеками?

Но я не знаю, как остановиться. Не знаю, что еще делать.

Не знаю, о чем еще думать и как унять боль внутри. Она очень похожа на пустое горе, которое я испытывала после смерти родителей.

Все внутри ободрано. Выскоблено. Выпотрошено.

Тогда я была ребенком. Слишком маленькой, чтобы понять все до конца.

Теперь боль приходит из другого места. Потому что теперь я знаю слишком много.

И это знание становится раной совершенно иного рода.