Только на этот раз, когда я прихожу в бар…

Он меня не ждет.

Я боялась, что после того, как он отправил меня домой, все закончится именно так. Боялась этого изо дня в день, пока отправленные ему сообщения оставались без ответа.

В животе оседает странная, тяжелая тишина.

Но я жду.

И жду.

И жду.

Жду, пока бар не начинает пустеть. Пока взгляды сотрудников не становятся немного дольше, чем следует. Пока даже музыка не начинает звучать так, словно играет для кого-то другого. И все равно сижу там как гребаная идиотка, цепляясь за надежду.

Братья уже что-то подозревают. Они знают, что я солгала. Просто не представляют, насколько глубока моя ложь. И если честно? Я не могу их винить.

И что теперь?

Я жду, пока не остаюсь почти единственным посетителем… пока свет не приглушают и объявление о последнем заказе не разносится по опустевшему залу гулким эхом. И лишь тогда наконец признаю правду.

Он не придет.

Я достаю телефон и снова пишу ему. Снова. И снова.

Зоя: Где ты?

Зоя: Где мой мистер Четверг?

Зоя: Я виновата, хорошо?

Зоя: Прости.

Зоя: Прости меня, Шеймус.

Зоя: Куда ты пропал?

Зоя: Ты не придешь?

Но мои сообщения остаются без ответа. Каждое из них — словно крик в черную дыру. Ни ответа. Ни объяснений. Ничего.

В следующий четверг я возвращаюсь, хотя уже все знаю. Уже чувствую. И снова сижу там, стараясь не позволить надежде сгноить меня изнутри.

Он не приходит.

И через четверг тоже.

И еще через один.

После пяти недель непрерывного ожидания я наконец полностью признаюсь себе в правде.

Шеймус мне лгал. Он меня предал, использовал.

Приехал в Москву и попытался уничтожить все — все, что принадлежит мне. Мою семью. Моих людей. Мою кровь.

А когда не смог? Когда потерпел поражение?

Он ушел.

Между мной и Шеймусом ничего не осталось.

Все было обманом. Представлением. Уловкой, завернутой в обаяние, шепот и мгновения, казавшиеся слишком гребано настоящими, чтобы оказаться фальшью.

Он меня использовал.

И я уже никогда — никогда — не стану прежней.

ГЛАВА 9

ЗОЯ

Рафаил стоит в затененном дверном проеме кухни и некоторое время молчит, прежде чем заговорить. — Мне нужно с тобой поговорить. Давай выйдем и прогуляемся.

Это все, что он говорит. Вот так просто.

Мой старший брат уже очень давно не предлагал мне прогуляться. Раньше это было в его духе — так он разбирался с вопросами, когда слова становились слишком тяжелыми для кухонного стола или он не хотел, чтобы младшие подслушивали. Я его не виню. Рафаилу было всего восемнадцать, когда ему пришлось взвалить на себя невозможную роль отца. Его бросили в нее, словно солдата в бой, не оставив выбора. Он был чертовски молод для того, чтобы растить четверых неуправляемых детей, которые еще ничего не понимали.

Но он справился. Старался и делал все, что мог.

Когда что-то происходило — если у нас возникали неприятности в школе или кто-нибудь достигал очередного этапа взросления, который еще не был готов обсуждать, — он произносил те самые четыре слова, которых мы все боялись.

Давай выйдем и прогуляемся.

И мы шли. Через задний двор, по тропинке вдоль реки, даже в лютую зиму. Рафаил был крепок как сталь, никогда не колебался и не отступал. Строгий воспитатель из тех, кто одним взглядом способен заставить тебя задрожать. Никому ничего не сходило с рук. Но теперь, когда мы выросли, никто его за это не винит. Больше нет.

Он удержал нашу семью вместе, когда она могла разлететься на осколки. И если честно? Именно благодаря ему мы до сих пор стоим на ногах, умеем прикрывать друг друга и понимаем ценность верности и крови. Именно Рафаил научил нас оберегать принадлежащее нам и защищать то, что дорого.

Но предложение прогуляться всегда означало одно: неприятности. Он обо всем догадался.

Удивительно, что это заняло столько времени.

Боже. Он знает о Шеймусе. Знает, что я тайком сбегала. Мои неубедительные оправдания и осторожная ложь наконец настигли меня. Больно вцепились зубами. Я сглатываю и вытираю руки о передник, внезапно замечая каждую мелочь вокруг.

Я отбрасываю эту мысль. Вычеркиваю ее. Сейчас не время для чувств.

— Конечно, — отвечаю я, убавляя огонь под рагу и украдкой поглядывая на поднимающееся на столешнице тесто. До выпечки ему нужно еще тридцать минут. Значит, время у меня есть. Немного, но, возможно, хватит. Возможно.

Он не встречается со мной глазами. По его лицу скользит непроницаемая тень.

А это что-то новое.

Сердце барабанит по ребрам.

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь сохранить ровный голос.

— Тридцати минут будет достаточно, — просто отвечает он, затем разворачивается и выходит за дверь.