Я тоже хочу отвезти ее в свою квартиру — на кровать, на стол, куда угодно, мне все равно. Хочу перекинуть через колено, потому что собираюсь ее наказать. Она не может так рисковать собой и думать, что никаких последствий не будет.

— Ты не смеешь меня ослушиваться, когда речь идет о твоей проклятой безопасности. Ты меня поняла? — рычу я тихо и яростно.

Мне хочется схватить ее за узкие плечи и трясти, пока изо рта не высыплется вся правда.

Она лишь кивает.

Шмыгает носом.

Снова кивает.

— Поехали, — говорю я.

Поднимаюсь. Беру ее за руку и не отпускаю.

На улице ждет машина. Я все спланировал.

Сегодня я расскажу ей правду. Всю безобразную правду, каждую грязную тайну. Объясню, кто я, что совершил и зачем.

Сегодня скажу, что люблю ее. Что выбираю ее вопреки всему. Вопреки ирландцам. Вопреки русским. Вопреки крови, мести и приказам.

Сегодня я закончу войну, прекращу охоту на Копыловых.

Сегодня верну ее себе.

А прежде чем эта ночь закончится, заставлю ее ощутить каждую каплю моей ярости, желания и потребности защищать. Заставлю понять.

Потому что сегодня Зоя Копылова наконец узнает, кому именно принадлежит. И я с нетерпением жду возможности научить ее быть хорошей девочкой.

Моей хорошей девочкой.

Но когда мы подходим к машине и мои пальцы уже касаются дверной ручки, что-то меняется. Едва заметно. Блеск на краю поля зрения.

Тень там, где ее быть не должно.

Я замираю.

Твою мать.

— Садись, — приказываю я тихим, сдержанным голосом.

К черту.

Я не позволю втянуть ее в это.

Она хмурится.

— Что…?

— Сейчас же.

Я должен уберечь ее любой ценой.

Она слушается и скользит внутрь. Я захлопываю за ней дверь именно в тот момент, когда уличные фонари вспыхивают слишком ярко.

Тишина нарушается, но не криком.

Пока нет.

Просто чужим присутствием.

Их слишком много.

Они неправильно держатся. Их шаги звучат не как обычная походка случайных прохожих.

Я выпрямляюсь. Руки расслаблены, движения спокойны, словно мне нечего скрывать.

Быстро отправляю сообщение водителю.

Отвези ее домой.

Машина трогается, увозя Зою.

Это все, что мне было нужно.

Когда я оборачиваюсь, они уже здесь.

Я шумно выдыхаю.

— Шеймус Маккарти, — громко и отчетливо произносит кто-то у меня за спиной, не оставляя места для неверного толкования.

На запястьях защелкиваются наручники.

— Вы задержаны.

ГЛАВА 8

ЗОЯ

Он отправил меня домой?

Я думала, мы собирались все обсудить. Что наконец-то сможем поговорить начистоту.

Он и раньше меня предупреждал. Я уже чувствовала исходящую от него властную энергию — словно жар над асфальтом, безмолвный, но обжигающий. Но это? Это нечто совершенно иное. Более холодное. Острое. Словно всю свою туго скрученную силу он направил прямо на меня. И я не знаю, что об этом думать.

Он злится на меня? Поэтому отослал?

Шеймус велел мне идти домой. Оставаться в безопасности. Но я не послушалась. Не смогла. Не дрогнув, шагнула прямо в огонь.

Я предупредила братьев — возможно, он уже знает об этом, а возможно, и нет. Затем сделала именно то, чего обещала себе не делать. Я появилась прямо на гребаной линии огня. И даже я понимаю, что меня могли убить.

Я это знаю. Я не гребаная дура, но должна была увидеть все своими глазами. Убедиться, что с ним все хорошо. А теперь я уже не знаю, чего от него ожидать.

И если честно? Мне немного страшно. Не его самого, не совсем. Меня пугает, насколько глубоко я увязла. Как сильно хочу ему доверять — даже сейчас.

Даже после того, как он отослал меня домой. Не оставил выбора. Заставил собственного гребаного водителя меня отвезти.

Отвержение режет изнутри.

Но в глубине души я знаю: он бы меня защитил. Несмотря ни на что. Обязательно защитил бы. Теперь мне нужны ответы, и я хочу услышать их непосредственно от него.

Я смотрю на последнее сообщение, которое он прислал за день до того, как отправил меня домой:Ни при каких обстоятельствах не приходи ко мне. Это ясно?

Я ответила утвердительно. Отправила сообщение, словно пыталась показать, что отношусь ко всему спокойно.Да, да, я поняла , — написала я.Хорошо.

Я все понимаю. Знаю, почему он такой. Я выросла среди подобных мужчин. Мужчин, которые рявкают, рычат и возводят вокруг себя стены, но под всем этим? Скрывается нечто более хрупкое. Нечто до ужаса боящееся потери. Слабости. Того, что близкому человеку причинят боль.

Он злится. Хорохорится. Но, видит бог, его настоящая ярость вызвана тем, что он не хочет увидеть меня сломленной.

По крайней мере, я продолжаю себя в этом убеждать.

Поэтому в следующий четверг отправляюсь в бар. Я знаю, что нас ждет серьезный разговор — тот самый, который он так рвется провести со мной из-за моего поступка. Справедливо.

Но я тоже хочу получить слово. Хочу посмотреть ему в глаза и спросить, кто он, блядь, такой на самом деле. Тоже справедливо.