Возможность осуществить план, который я вынашиваю с тех пор, как впервые услышал слухи.

Я знаю, зачем мои люди отправились вслед за мной в Россию.

Чтобы подорвать мою власть.

Я вижу каждый предпринятый ими шаг, каждую попытку отнять трон.

Мой трон.

Но я сын Кинана, мать его, Маккарти и не собираюсь уступать ни единой гребаной вещи.

К тому времени, когда я включаю пожарную сигнализацию и вывожу из бара «Волк и Луна» всех посетителей, я знаю: мое время настало. Ее братьев здесь нет, и они не едут сюда, но босс будет уверен в обратном.

Когда я возвращаюсь, здесь остаемся только я и предатели.

Превосходно.

Но, войдя в бар…

Я вижу ее.

Зою, мою своевольную малышку, лицом к лицу с гребаным Финнеганом. У здоровенного ублюдка хватает проклятой наглости ее трогать.

— Убери от нее свои гребаные руки.

Мой голос рассекает хаос.

Все замирают.

Она не двигается. Только поворачивается ко мне. В глазах дикий страх и тень вины, губы приоткрыты, словно она не верит увиденному.

Я достаю пистолет и начинаю с рыжего ублюдка, у которого хватило проклятой наглости к ней прикоснуться.

Никаких предупреждений.

Никаких речей.

Одна пуля в череп.

Он падает.

Зоя подавляет так и не вырвавшийся крик.

Когда остальные видят его на полу, начинается паника. Одни тянутся за оружием, другие пытаются бежать.

Но это не имеет значения.

— Назад, — рычу я Зое.

Я, мать его, слежу, чтобы она не оказалась на линии огня, пока отправляю каждого из этих ублюдков прямиком в ад, где им самое место.

— За предательство.

Бах.

— За вашу ложь и воровство.

Бах.

— За то, что посмел распускать гребаные руки.

Я всаживаю пулю в череп Финнегана, добивая его.

С ним я не спешу.

Заставляю страдать.

Когда падает последний, тишина звенит громче выстрелов.

Зоя дрожит, прижавшись к стене, словно ноги больше ее не держат. Кровь на ее лице принадлежит не ей. Дыхание прерывается.

Звонит телефон.

Босс.

Я поднимаю палец, глядя на нее.

Жди.

Не говори ни слова.

Она лишь раз кивает.

Сглатывает.

— Да.

Голос в трубке гремит подобно грому.

— Какого хрена произошло?

— Неверные сведения, — отвечаю я со спокойствием могилы. — Горстка русских. Я пытался их сдержать. Не смог.

Позволяю едва заметной нити скорби вплестись в голос.

— Они мертвы. Все наши люди.

Его голос ломается.

Я слышу шок. Потерю.

— Выжившие есть?

Я понимаю, о чем он спрашивает.

Кто-нибудь видел, что ты сделал?

Я смотрю на нее.

Она смотрит в ответ. Не моргает. Не умоляет.

Я приседаю перед ней и большим пальцем стираю полосу крови со щеки.

Мягко, благоговейно.

Подношу телефон ко рту.

— Нет, — отвечаю надломленным голосом.

И завершаю звонок.

Каждый человек, пришедший уничтожить Копыловых, погиб от моей руки.

Нет.

Дело было в верности.

В предательстве.

Эти люди пошли против меня. Попытались отнять мою власть, забрать то, что принадлежит мне.

А клан Маккарти — мой клан — принадлежит мне.

Я позаботился о том, чтобы они никогда этого не забыли.

Даже если ради усвоения урока им пришлось умереть.

Я снова поворачиваюсь к Зое.

Ярость, которую испытываю сейчас, не идет ни в какое сравнение с теми моментами, когда мне хотелось отчитать ее за очередную опасную выходку.

Это нечто более глубокое.

Она посмела вернуться сюда после того, как я приказал держаться подальше.

Она ослушалась меня.

И вот она стоит передо мной.

Широко распахнутые голубые глаза.

Губы в форме сердца.

Меня трясет от усилий, которых стоит сдерживаться.

На этот раз я не доверяю себе настолько, чтобы не причинить ей боль.

— Иди домой, Зоя.

Четверг, вечер. Я добрался.

Каким-то гребаным чудом.

И вот она появляется. Входит так, словно это место принадлежит ей. Словно имеет полное право здесь находиться.

Она опускается на сиденье напротив меня.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне все.

— Прошу прощения? — переспрашиваю я ледяным голосом.

Она пытается выглядеть жесткой, но понятия не имеет, с кем, блядь, разговаривает.

— Я хочу знать, почему ты был там в ту ночь. Почему велел мне держаться подальше, а потом отправил домой.

Но она не смотрит на меня.

Отводит глаза.

— Я видела сообщение на твоем телефоне, — шепчет она. — Здесь я больше ничего не скажу. Не на людях. Я хочу поехать к тебе. Поговорить там.

Что-то внутри нее слегка ломается.

Оболочка трескается.

— Пожалуйста, — произносит она.

Я и без того весь горю. Но это меня добивает. Окончательно, мать его, добивает.