И когда я рассыпаюсь на части в его руках, это не просто освобождение.

Это капитуляция.

ГЛАВА 5

ШЕЙМУС

Она входит так, словно ее вообще ничто в этом гребаном мире не тревожит.

Словно всего две ночи назад я не спас ее от проклятого хищника, не отвез в свою запретную квартиру, не заставил кончить, а затем не наблюдал за ней всю чертову ночь, пока она спала между моими простынями.

И все же я снова за ней наблюдаю.

Мой прекрасный карающий ангел неторопливо входит с такой грацией, что у меня сжимается горло. На ней белое платье с глубоким декольте — оно облегает тело так, словно его сшили прямо на ней.

Понятия не имею, как ей, черт возьми, удалось выбраться из дома в таком виде. Наверняка снова использовала какую-нибудь обманку.

Я подавляю рык, страстно желая еще раз шлепнуть ее по идеальной заднице за то, что ходит здесь, выставляя себя напоказ.

Лиф-халтер. V-образный вырез, опускающийся так низко, что у меня замыкает мозг. Идеальная мягкая ложбинка груди выглядывает из платья, провоцируя меня смотреть, а всех остальных — только попробовать сделать то же самое.

Я всегда чувствую ее еще до того, как вижу.

Зоя, мать ее, Копылова.

Мой враг.

Моя одержимость.

Она скользит к столу так, словно весь зал принадлежит ей. В глазах пляшут озорные искры, а взгляд намертво сцепляется с моим.

Она кивает.

— Не знал, придешь ли ты сегодня, — говорю я, слегка качая головой и пытаясь сохранить самообладание.

— Почему нет? — отвечает она с порочной маленькой улыбкой. — Ты ведь мой мистер Четверг.

Ее мистер Четверг.

Господи.

Если бы братья услышали, как она это говорит, то окончательно слетели бы с катушек. Она совершенно не замечает мужчин, которые поворачиваются ей вслед. Не замечает их задерживающихся взглядов.

Но стоит им понять, что она направляется к моему столу, как все мгновенно отводят глаза.

Никто не хочет переходить мне дорогу.

Хорошо.

Меня это устраивает.

Я сижу в той же угловой кабинке, что и всегда. Как в те времена, когда она еще не знала моего имени. Когда все это было лишь игрой.

Тогда я ждал ее.

И сейчас жду.

Она улыбается мне, как всегда.

Но я не улыбаюсь в ответ.

— Что случилось? — спрашивает она, надувая губы так очаровательно, что подобное должно быть запрещено законом.

Слишком мило.

Слишком совершенно.

Я наклоняюсь вперед. Голос становится тихим и опасным.

— Ты хоть представляешь, каких усилий мне стоит не сорваться, когда на тебе такое? Следовало бы отшлепать твою маленькую задницу докрасна.

Она с трудом сглатывает, щеки вспыхивают.

— Ты правда это сделал бы? — спрашивает она, подавшись ко мне. — Расскажи.

Мы действительно собираемся играть в эту игру?

— Я бы перекинул тебя через колено, — говорю я, наблюдая, как расширяются ее зрачки и сбивается дыхание. — Поднял бы юбку. Стянул с тебя трусики…

— На мне их нет.

Иисусе гребаный Христе на крекере.

Она хихикает, услышав мой рык.

Я это запомню.

Затем Зоя становится серьезной, и между ее бровей появляется очаровательная маленькая складочка.

— Прости за ту ночь. Я тебе отплачу. Как-нибудь.

Мои мысли мгновенно скатываются в непристойности, а член дергается в брюках.

Моя малышка точно знает, что делает. Безошибочно нажимает на каждую мою кнопку.

Как и всегда.

— Тебе вообще не следовало там находиться, Зоя. Ты должна была понимать. Если бы братья узнали, они бы живьем с тебя кожу содрали.

Она вздыхает и убирает за ухо прядь волос.

— Если бы моя сестра выкинула то же, что и ты… я бы, мать твою, окончательно спятил, — бормочу я, качая головой.

— У тебя есть сестра? — удивленно спрашивает она.

— Парочка, — резко отвечаю я. — Не меняй тему.

Она тяжело выдыхает, и ее голос смягчается.

— Я знаю. Я даже не понимаю, как все произошло. Мы просто проводили время вместе… Я пила гребаную газировку…

— Следи за языком, — рычу я. — Мне не нравятся такие слова на твоих красивых губах.

Она кивает, и на лице появляется игривая усмешка.

— Ладно, хорошо. Но, если честно, я не хотела, чтобы все это произошло. И еще раз спасибо. Ты прав. Братья совершенно точно меня убили бы. Но я тебе благодарна. Правда.

— Теперь считаешь себя неприкосновенной? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Нет, — отвечает она. — Я знаю, что это не так.

Ее губы меня убивают. Хочется обнять ее, прижаться губами к вискам и зацеловать переносицу, постепенно спускаясь к изгибу рта. Держать в объятиях, пока она не перестанет вести себя безрассудно, а затем перекинуть через колено и наказать за такую проклятую беспечность.

— Там, откуда я родом, — резко говорю я, — женщины знают свое место. Они подчиняются своим мужчинам. И не подвергают себя опасности.