И все же… этот голос в голове снова шепчет предупреждения.

Напоминает, что ничто настолько идеальное не длится вечно.

— Лучшее лекарство после такого вечера — сон. Еда. Вода. Теплая постель. Идем, мой ангел, — негромко произносит он, целуя меня в щеку. — Так что приготовить тебе на ужин?

— Вообще-то я больше не голодна, — признаюсь я.

Он качает головой.

— Э-э, нет. Такой вариант не принимается, малышка. Я спросил, чего ты хочешь. И ожидаю ответа.

Он приподнимает бровь, и в этом жесте читается приказ. По моему телу разливается жар.

— Ты меня поняла?

— Да, господин.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

Что-то инстинктивное.

И мне нравится вспышка одобрения в его глазах.

— Это тоже можешь повторить, — говорит он с кривой усмешкой.

Я пожимаю плечами.

— Братья воспитали меня вежливой.

— Хорошая девочка, — хвалит он. — Такая хорошая девочка.

Я кладу руку ему на плечо, чувствуя исходящий от него жар. Его руки словно вылеплены из стали.

Я сглатываю.

— Не знаю, выпадет ли нам еще когда-нибудь такая ночь, — шепчу я. — Шеймус… чего ты хочешь больше всего?

Он издает глубокий, первобытный стон.

— Боже, мать твою, Зоя. Не искушай меня. Разве ты не видишь, что я пытаюсь поступить с тобой правильно?

— Вижу. — Я киваю. — Знаю.

— Но это не значит, что мне не хочется большего, — бормочет он. — Не значит, что я не изнываю от желания быть с тобой.

Он раздраженно проводит рукой по волосам.

— Сегодня ты позвала меня, потому что оказалась в беде. Сегодня я убил ради тебя человека. Защитил тебя. — Он вздыхает. — Но кто защитит тебя от меня, малышка?

Он говорит серьезно.

Действительно так думает.

Он не играет и не пытается произвести на меня впечатление.

Ему не все равно.

Я вздыхаю.

— Не знаю. Просто кажется… будто другого шанса у нас не будет.

Он снова стонет.

— Ага, я знаю. Уж я-то, черт возьми, знаю.

Он выпрямляется, и в голосе появляется властная твердость.

— Но сейчас у тебя есть основные потребности. Ты поешь. А потом уложишь свою хорошенькую задницу в постель.

Я хихикаю.

— Мою хорошенькую задницу? — повторяю я, поднимаясь.

— Ага, — рычит он.

Его взгляд пылает, а большая ладонь стискивает эту самую хорошенькую задницу.

— Делай, что тебе говорят, — игриво приказывает он. — Там, откуда я родом, женщины слушаются своих мужчин. Так ты будешь слушаться?

Он приподнимает бровь, бросая мне вызов.

Сердце сбивается с ритма.

И к моему изумлению, он резко шлепает меня по заднице.

Я смеюсь, а щеки вспыхивают.

Киваю.

Потому что сделаю все, о чем он попросит.

И, возможно, именно в этом проблема.

— Как насчет тоста? — спрашивает он. — Мама всегда говорила, что тост полезен при расстройстве желудка.

— Мама? — переспрашиваю я.

— Ага.

Он произносит это с такой любовью, что я невольно улыбаюсь.

— А что насчет отца? Вы с ним ладите?

— Ага. Он хороший человек, — задумчиво отвечает Шеймус. — По крайней мере, по моим меркам.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Он склоняет голову набок.

— Возьми своих братьев. Ты назвала бы их хорошими людьми?

Я медленно киваю.

— Теперь понятно, — тихо произношу я.

Я выдыхаю, а он направляется на кухню и кладет хлеб в тостер. Устроившись на краю дивана, наблюдаю, как Шеймус намазывает готовый тост маслом, разрезает на треугольники и приносит мне.

Я жадно ем. Крошки сыплются на маленькую тарелку, а он наблюдает за мной.

— Хорошая девочка, — говорит Шеймус.

Затем рассказывает о маленьких лавках у себя дома и о том, как хотел бы сводить меня в итальянскую лавку Д’Агостино — единственное подобное место поблизости.

— У них лучший домашний хлеб, а к нему подают оливковое масло со специями, — говорит он с улыбкой.

Когда я доедаю тост, его голос снова становится мягким.

— Так, разговоров достаточно. Тебе нужно отдохнуть. Ты ложишься на кровать, а я посплю на диване.

Ну уж нет.

Черта с два.

Я не ждала шесть месяцев возможности остаться с ним наедине ради того, чтобы он спал на диване.

— Почему? — спрашиваю я, изображая невинность.

Будто и без того не знаю причины.

Он тихо рычит, а в глазах вспыхивает нечто жаркое и напряженное. Качает головой, словно пытается избавиться от проносящихся в ней мыслей. Когда проводит ладонью по волосам, они встают дыбом — лохматые, непокорные.

И мне это, блядь, безумно нравится.

— Нужно найти тебе что-нибудь из одежды.

Я качаю головой.

— Все нормально. На мне трусики-шортики и футболка. В них и буду спать.

Его глаза темнеют, челюсти сжимаются.

— Почему бы тебе не соблазнить меня окончательно, черт возьми? — рычит он.