Я подавляю стон и хватаюсь за его бедра.

А затем отвечаю на поцелуй.

Его руки ложатся на мои бедра так, словно они принадлежат ему. Клеймящее прикосновение посылает огонь прямо в низ живота, будто он всю жизнь ждал возможности по-настоящему ко мне прикоснуться.

В том, как он держит меня, нет ни колебаний, ни нежности.

Только властное обладание.

Я не могу дышать. Не могу думать. Поцелуй становится глубже, пока не крадет весь воздух из моих легких и все мысли из головы.

Мне нравится, как его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня в реальности. Нравится жар его губ, то, как смешивается наше дыхание, словно мы занимались этим всегда.

Я хотела его. Боже, он был мне нужен. Я фантазировала о нем, лежа ночью под одеялом — измученная желанием, ласкающая себя и представляющая именно это.

Всего лишь поцелуй.

Но это не нежный сон. Это дикий огонь и голод, так туго скрученные у меня в животе, что теперь они прорываются наружу, словно вода сквозь разрушенную плотину.

А потом он поднимает меня.

Просто отрывает от земли, будто я ничего не вешу, и мои ноги инстинктивно обхватывают его талию. Одна рука надежно, защищающе придерживает мой затылок. Он меняет положение, пока его спина с глухим ударом не встречается с кирпичной стеной. Отзвук проходит сквозь нас обоих.

Я прижата к нему. Его грудь твердая, а мое сердце колотится так сильно, что он наверняка чувствует удары даже сквозь тонкую ткань рубашки.

Никогда прежде я не ощущала себя настолько живой. Настолько настоящей.

Все мои мысли о нем, все ночи, когда я ласкала себя в темноте, даже близко не сравнятся с этим.

С этим ощущением.

С опьяняющим, головокружительным вкусом его губ.

— Это… — рычит он мне в рот. Голос хриплый, отчаянный.

И мне нравится, что это я довела его до такого состояния. Что именно из-за меня он потерял контроль.

— Это единственный раз, когда я могу позволить себе эгоизм, — говорит он. — Я хочу тебя.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду.

Но какая-то часть меня уже поняла.

Какая-то часть меня знает.

Этот поцелуй, который мы украли?

Наше время взято взаймы.

Оно нам не принадлежит. Мы не должны этого делать, и оба это знаем. Я не ведаю, какими цепями скован он, но знаю каждое звено своих.

И все же я этого хочу.

Я чертовски хочу его.

Его ладони стискивают мою задницу, пальцы напрягаются, и в ответ я крепче обхватываю его ногами. Мое тело откликается на его зов с первобытной инстинктивностью. Он целует меня так, словно умирает от голода. Словно всю жизнь ждал этого мгновения.

Страсть. Огонь. Отчаяние.

Все сразу.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, тяжело дыша, то смотрим один на другого так, словно только что пережили катастрофу.

Или обнаружили нечто священное.

Он смотрит на меня так, будто пытается запомнить. Будто я — молитва, которую он будет повторять снова и снова, когда меня не окажется рядом.

— Нам не следовало этого делать, — шепчет он хриплым, пропитанным сожалением голосом. — Ты не понимаешь, что со мной делаешь, малышка.

Но я понимаю.

Чувствую.

Все его тело каменеет от сдерживаемого желания. Он удерживает себя железной волей, словно все его силы уходят на то, чтобы не схватить меня, не отнести к ближайшей кровати, не уложить и не забрать мою девственность так, будто она принадлежит ему.

А что пугает сильнее всего?

Боже, я бы ему позволила.

Отдалась бы мгновенно, без единого колебания.

Затем его ладонь медленно, почти благоговейно скользит вверх по моей спине. Пальцы поднимаются, пока не находят бретельку бюстгальтера.

Я дрожу.

Дыхание прерывается.

Он собирается его расстегнуть? Отведет меня туда, где мы сможем остаться наедине?

Но вместо этого он тяжело, мучительно выдыхает и закрывает глаза. Прижимается лбом к моему.

— Мы не можем, — шепчет он. — Не должны. Прости.

Последнее слово ломается вместе с его голосом.

И на этот раз я знаю. Знаю, что он говорит искренне.

Он не играет. Не прячется. Не пытается уйти от ответа или говорить загадками.

Он хочет меня.

Этот прекрасный, опасный мужчина, который намного старше меня, хочет меня.

Меня.

Зою Копылову.

Младшую дочь в семье Копыловых.

Невинную, нетронутую, нескладную и неловкую Зою.

Боже мой.

Он наклоняется и прижимается губами к моей ключице, словно это священная земля. Словно поклоняется, а не берет. Когда его поцелуи поднимаются по моей шее, я вздрагиваю и стону, запрокидывая голову и выгибая спину.

Я бы отдалась ему.

Без сомнений. Без единого вопроса.

Мягкие, благоговейные поцелуи касаются моей челюсти, а затем его рот снова находит мой, и я сдаюсь окончательно.

— Я хочу тебя, — шепчу я. — Пожалуйста.