— Тебе достаточно одной минуты?

Колени подгибаются.

Я падаю, словно ноги полностью отказали. Давлюсь рвотным позывом.

А затем меня тошнит.

Прямо здесь.

На бетон.

— Фу, какая мерзость, — стонет он, отступая.

— Сам виноват, — выплевываю я, вытирая рот и для убедительности снова изображая рвотный позыв. — Ты что-то подсыпал мне в напиток. И чего ждал? Что я в тебя влюблюсь?

Он злобно рычит и толкает меня.

Я падаю, с силой ударяясь головой о конструкцию под трибунами.

Кровь стекает в глаз.

Боже мой.

Именно об этом предупреждал Рафаил. Именно этого я должна была избегать.

И все же я здесь.

Под трибунами.

Среди детей.

И я больше не намерена притворяться. Мне всего двадцать, но я не ребенок.

Я родилась во время войны, выросла среди преступников и пережила жестокое убийство собственных родителей.

Мне не место в этом мире притворной нормальности.

Я нащупываю нож, спрятанный в ботинке, но не доверяю себе настолько, чтобы пустить его в ход.

Он слишком крупный.

Слишком быстрый.

Если я полосну его, а он успеет меня схватить, цена окажется слишком высокой.

Я всегда ношу с собой нож, потому что на территории учебного заведения нельзя иметь при себе оружие. Его бы обнаружили — и мне конец. Но ножом трудно управляться в подобных ситуациях.

Раздается визг тормозов.

Он здесь.

Не понимаю, как можно одновременно испытывать облегчение и ужас, но я испытываю.

Мы недалеко от паба, однако он, должно быть, летел сюда быстрее ветра.

Шаги…

Быстрые. Размеренные. Тяжелые.

И вот он появляется.

Шеймус.

Весь в черном, с головы до ног.

В его глазах жажда убийства.

Он не говорит.

Он действует.

— Какого хрена? — выпаливает парень за секунду до того, как Шеймус набрасывается на него.

Никаких предупреждений.

Никаких слов.

Только насилие.

Один удар.

Второй.

Треск костей сменяется криками.

Это не драка, а приговор.

Шеймус рывком ставит идиота на ноги. В его руке поблескивает нож, извлеченный откуда-то, чего я даже не заметила.

— Кричать я тебе не позволю, — рычит он. — Сегодня тебя никто не найдет. Как ты, блядь, посмел ее тронуть?

Я отворачиваюсь.

Раздается приглушенный вопль. Крик. Булькающий хрип.

А затем наступает тишина.

О боже.

О боже.

Когда я снова поворачиваюсь, нападавший лежит бесформенной грудой. Окровавленный. Неподвижный. Глаза пустые, а кровь растекается по гравию.

Шеймус опускается на колени и вытирает нож. Затем что-то вводит в телефон, словно занимается обыденным делом. Будто делает чертов заказ еды.

Наконец он поднимает на меня пылающие глаза цвета грозового неба.

Вытирает руки о брюки, и черная ткань впитывает кровь.

— Ты в порядке, любимая? — спрашивает он.

Брови сведены тревогой.

Любимая.

Не девочка. Не малышка. Даже не мое имя.

Просто — любимая.

Сердце сбивается с ритма.

— Я в порядке, — шепчу я.

Но это ложь.

Я не в порядке.

Я зашла слишком далеко.

И впервые в жизни…

Не хочу возвращаться.

Он стоит передо мной на одном колене. Такой заботливый. Такой нежный.

— Ты точно в порядке?

Я не знаю, что с собой делать. Как один человек может быть настолько суровым, настолько жестоким — а затем мгновенно превратиться в такого?

Это сбивает с толку.

Пугает.

И все же в груди распускается тепло, растекаясь подобно расплавленному меду.

— Да. — Сознание все еще немного затуманено. — Но я… я не могу вернуться домой в таком виде.

Горло саднит, голос хриплый. Он кивает, не задавая вопросов, и я безмерно благодарна за эту маленькую милость. У меня нет сил объяснять почему.

Вернись я домой в таком состоянии, братья потребуют рассказать, что произошло. Где я была. Кто меня трогал. Кто причинил мне боль.

А если не они, то их жены. Теперь они мне словно сестры — такие же заботливые и, возможно, еще более проницательные. Менее деспотичные, но ничуть не менее бдительные.

Я не хочу начинать новую войну.

Не хочу, чтобы на моих руках была кровь.

Не хочу, чтобы наказали кого-то еще.

Это был один человек.

Один хищник.

И он уже заплатил высшую цену.

Я смотрю на Шеймуса.

Кто он?

И на что еще способен?

— Я знаю, малышка, — говорит он, обволакивая слова ирландским акцентом. — Отвезу тебя в свою квартиру. Но ненадолго. Совсем ненадолго. Ты ведь понимаешь, что это опасно? — добавляет он с печальной улыбкой. — И я не хочу, чтобы твои братья начали за мной охоту.

Он подмигивает, и на щеке снова появляется эта проклятая ямочка, способная прорезать даже туман у меня в голове.

Но в его словах скрывается нечто, заставляющее меня заколебаться.