И то, как она смотрела на меня… В ее взгляде было не просто любопытство, а нечто другое. Будто… я был для нее героем? Ее глаза не отрывались от моих после того, как я спас ее от ублюдка, решившего, что может загнать ее в угол. Что может завладеть ею.

Вот же черт.

Нет.

Да чтоб вся моя долбаная жизнь к чертям провалилась. Потому что у меня нет времени на таких девушек, как она. Особенно на миленьких наивных русских.

Таких девушек надо защищать. Оберегать. Заботиться о них.

Лелеять.

А это не моя работа.

В моей жизни для такого нет места. Нет времени. Нет гребаных сил.

Не сейчас. Никогда.

Поэтому я ухожу.

Убеждаюсь, что она в безопасности, укрыта словно хрупкая вещица за стеклом. Говорю себе, что больше никогда ее не увижу.

Но потом я замечаю маленькую татуировку на ее плече — предупреждение, к которому следовало прислушаться. Она должна была заставить меня бежать. Велеть держаться подальше.

Вместо этого татуировка показалась мне клеймом.

Словно она уже принадлежала мне.

Я точно запомнил, где мы встретились. Засек время, невольно отложив его в памяти.

Четверг, восемь вечера, бар «Волк и Луна».

Уже достаточно поздно, чтобы нам никто не мешал. Достаточно тихо, чтобы никто ничего не заподозрил. До выходных оставалось ровно столько времени, чтобы встреча не привлекла внимания. Ни у кого не было причин следить особенно пристально.

Мне следовало вернуться в Ирландию.

Но я убеждаю себя, что в России еще осталась работа. Незавершенные дела. Семья Копыловых нас поимела, и я здесь, чтобы проследить: больше этого не случится.

Поэтому я прихожу. В следующий четверг. Ровно в восемь. Возвращаюсь туда же.

Бросаю вселенной молчаливый вызов.

Не подпускай ее ко мне. Убереги ее.

А глупая, безрассудная часть меня надеется, что она вернется.

Боже, пусть она не приходит. Надеюсь, у нее хватит ума. Что она послушается и будет держаться как можно дальше от меня и от всего, что я несу с собой.

Но этот образ… Ее сладкое, соблазнительное тело. Ямочка на щеке, когда она улыбается. Мягкие розовые губы, словно созданные для того, чтобы нашептывать тайны в темноте.

Она девственница?

Была ли она когда-нибудь с мужчиной?

Не с мальчишкой. С мужчиной.

Она вообще знает разницу?

Я мог бы показать ей.

Я стискиваю челюсти, закрываю глаза и вполголоса ругаюсь.

Твою мать.

Я не могу. Не стану.

И тут появляется она.

Словно я призвал ее своими мыслями.

Мой маленький ангел — широко распахнутые глаза, любопытный взгляд. Она встречается со мной глазами через весь зал, и мое дыхание, мать его, замирает.

Ей не следует здесь находиться.

Я велел ей не возвращаться.

Предупреждающе сужаю глаза.

Она должна была послушаться. Должна была понимать.

Но она не выглядит пристыженной. Не выглядит испуганной.

Она выглядит… дерзкой.

Ее упрямый маленький подбородок вызывающе вздергивается, и меня пронзает что-то острое, наэлектризованное.

Я сгибаю палец, подзывая ее к себе. Приказ. Простой и ясный.

Послушается ли она?

Боже, если послушается…

И конечно же, она что-то шепчет своей бесполезной долбаной подружке, поднимается и пересекает короткое, опасное расстояние между нами.

— Я велел тебе сюда не возвращаться, — говорю я.

Голос едва громче шепота, но звучит как угроза.

Каждое слово, обращенное к ней, ощущается как прелюдия. Как дразнящее обещание. Как искушение.

И мне не следует этого делать.

Я знаю.

— Я велел тебе, — повторяю я.

— А я говорю тебе, — отвечает она с улыбкой, — что ты мной не командуешь.

Ох. Смелая малышка, да?

Но глаза ее выдают. В них что-то мелькает. Возможно, неуверенность?

Желание — определенно.

Безмолвная, невысказанная мысль: Я хочу, чтобы командовал.

Ага, милая малышка. В этом мы с тобой заодно.

— Ты больше не попадала в неприятности? — спрашиваю я, теперь уже мягче.

Я отодвигаю для нее соседний стул. Она молча опускается на него — напряженная, но нетерпеливая.

— Да, — отвечает она.

Но это больше похоже на вопрос, чем на ответ. В ее голосе звучит сомнение, и мои брови сходятся на переносице.

— Почему мне кажется, что ты врешь?

Я наклоняюсь ближе.

Киваю официантке, чтобы принесла выпивку.

И тут меня осеняет.

Черт, а ей вообще можно пить?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — слишком поспешно отвечает она, словно репетировала эту фразу.

Маленькая лгунья.

Я тихо рычу: — Ага. Попробуй еще раз.

Она моргает.

— Двадцать?

Возможно, и это ложь. Но я решаю, что такого ответа достаточно. Едва-едва. Ей уже можно пить. Она достаточно взрослая и для кое-чего еще, но все же…

Она на двенадцать лет младше меня.

К счастью это или к несчастью? Как там считается?

— У тебя есть опекун? — спрашиваю я.

Она хмурится.