— Тебе понравилось? — Он очертил большим пальцем мои губы, и я энергично закивала, целуя его пальцы. — Это не было для тебя слишком? Я не хочу пугать тебя, но в твое присутствие я полностью теряю голову.

— Твой язык? — спросила я, чувствуя, как смущение заливает щеки краской, и он рассмеялся, глядя на мой яркий румянец. — Это… это разве то, что обычно делают влюбленные?

— Именно так, — он убрал прядь моих волос за ухо. — Язык способен на многое. На многое из того, что мне бы хотелось показать тебе.

— Не надо. — Я прижала ладонь к его рту, заставляя замолчать. — Только не сегодня. Можем ли мы сегодня сделать вид, что моего будущего не существует?

— Я сделаю для тебя всё, ты же знаешь.

— Хорошо. Тогда люби меня и забудь о моей судьбе на несколько часов. Я хочу получить целый уик-энд твоих поцелуев до того, как рассвет прогонит тебя прочь.

Он обнял меня за плечи, и я позволила себе вообразить жизнь, в которой я не исчезаю. Где я могу уйти и проводить каждую ночь в объятиях Кейда. Я хотела, чтобы он показал мне всё, на что способен его язык. Я хотела увидеть его обнаженным и почувствовать между своими бедрами. Я хотела будущего.

— Я мог бы вечно жить в твоих объятиях и умереть стариком между твоих ног, — Кейд прошептал мои собственные мысли вслух, притягивая меня ближе, теперь, когда мой пульс полностью успокоился. — Скажи честно, тебе правда понравился этот поцелуй? Я знаю, что он шокировал тебя, но не притворяйся ради меня.

— Я была в восторге. — Я принялась осыпать его челюсть легкими поцелуями, пока он не рассмеялся. — Это было неожиданно, но целоваться с тобой намного лучше, чем я себе представляла.

— Тогда могу я повторить?

— Можешь делать это всю ночь напролет, — подразнила я его, и он исполнил мою волю, целуя меня так исступленно, что губы заныли от легких синяков.

Восемь

Грозные утесы вздымаются так высоко, что их серость заслоняет солнце. Ничто не касается этой земли, кроме камней и теней. Никакой растительности. Никакой жизни. Никакого цвета. Лишь суровый камень и зазубренные края. И все же этой задачи я не боюсь. Нити, связавшие наши сердца, привели меня сюда, и впервые я смотрю на опасность с уверенностью. Я умею карабкаться, и карабкаюсь хорошо. Сколько ночей мы провели, карабкаясь по стенам храма? Сколько часов он учил мои пальцы цепляться за маленькие уступы и трещины? Он подготовил меня к этому испытанию, дал инструменты для встречи с опасностью, с которой большинству никогда не доводится столкнуться, и я мысленно благодарю его за эту тренировку. Моя любовь не отправила меня в темноту неподготовленной.

— Что там, наверху? — спрашиваю я пустоту. — Что на другой стороне?

— Никто не знает, — отвечает Незнакомец в моем разуме. — Никто еще не перебирался через Верденс-Кант. Это конец нашего мира. Его край.

— Даже боги? — спрашиваю я.

Верденс-Кант — это полоса непригодных для жизни гор и утесов, знаменующая собой границу каждой известной человеку карты. Ни один человек еще не поднимался по этим хребтам и не выживал, чтобы узнать, что скрывается за ними, но раз уж его притяжение затащило меня сюда, Валька по крайней мере преодолел часть пути, чтобы спрятать там его кости. Быть может, за этой природной крепостью прячется обитель богов. Быть может, там меня дожидается истинный облик Хрейнасты. О, увидеть ее настоящее лицо и позволить ей воочию убедиться, во что превратился ее любимый сосуд! Я покрыта шрамами и голодаю. Я сожжена солнцем и исцелована морозами. Я больше не та красавица, что была в день ее призыва. Я — дикарка. Его дикарка, и если мое падение вернет мне его, я приму каждый изъян и каждый безобразный шрам, что дарует эта жестокая жизнь. Пусть Чистейшая посмотрит на то, кем я стала, со стыдом. Стыдом за то, что именно ее эгоизм привел меня к ее ногам такой искалеченной. Впрочем, я бы позволила ей сперва испытать шок, прежде чем придушить ее. Как бы богохульно это ни звучало, я чувствую это каждой клеточкой души. Если мне доведется взглянуть на истинную форму Хрейнасты, я непременно проверю, как долго первородная богиня сможет продержаться с моими пальцами на ее горле.

— Кто же знает, что богам ведомо, а что нет, — отзывается Незнакомец. — Нам не дано ставить под сомнение их разум и знания.

Я фыркаю на его слова, но его тон звучит игриво — так, будто он сам наполовину не верит в то, что говорит.

— Это действительно край света?

— Карабкайся и узнаешь, мое дитя.