Я запрокидываю голову, пытаясь разглядеть, где монотонные пики растворяются в бесцветных тучах. Чтобы преодолеть такую высоту, понадобятся дни. Дни, в течение которых все мое выживание будет зависеть исключительно от того, что я смогу унести за спиной. Верденс-Кант — это бесплодная каменная цитадель. На его суровых кручах не растет ни единой травинки. В расселинах нет пресной воды. Моя единственная надежда на питье — дождь, но если небеса разверзнутся и заплачут, я вряд ли сочту это за благословение. Дождь сделает камни скользкими, а мои пальцы — дрожащими. Утолить жажду — значит пожертвовать безопасностью, поэтому мне нужно взять с собой ровно столько припасов, чтобы хватило на весь подъем. Если я возьму слишком много, вес придавит меня к земле, а бритвенно-острые пики не оставят ни единого шанса на удобный отдых; но если я понесу слишком мало, мои иссохшие кости пополнят ряды тех, кто сгинул в этой серости. Моя уверенность внезапно тает. Этим высотам плевать на мое мастерство. Их свирепство сломит меня точно так же, как и всех остальных до меня, кто пытался бросить вызов границам этого мира.

— Ты останешься со мной? — спрашиваю я пустоту, подходя к поднимающимся ввысь утесам.

— Я всегда с тобой, дитя мое, — следует мгновенный ответ.

Я уже сбилась со счета, сколько времени прошло с тех пор, как я с позором бежала из Сент-Энта. Кажется, прошел уже не один цикл. А может, и больше? И все эти мучительные дни Незнакомец оставался моим единственным спутником, моей единственной опорой. Если бы не его голос, я бы давно погрузилась в безмолвное безумие. Этот закутанный в плащ и капюшон мужчина, которого я почти никогда не видела, удерживает мой голос на этой земле. Чем больше его костей я нахожу, тем ближе подбираюсь к разгадке того, способен ли Незнакомец сдержать свое обещание, и это лучшее доказательство моей надломленности — я так боюсь конца нашего времени вместе, даже если он лжет. Я не хочу, чтобы он оставлял меня.

— Всегда? — спрашиваю я, потому что я устала. Мне страшно. Я обессилена.

— Ты и сама знаешь ответ на этот вопрос, — произносит он, и я замираю, когда мои пальцы находятся в дюйме от острого камня. — Не медли, дитя мое. Верденс-Кант и сам по себе достаточно грозный враг. Не позволяй глупым мыслям, которые, как ты знаешь, являются ложью, добавлять тебе испытаний.

— Справлюсь ли я? — спрашиваю я, начиная бесконечный подъем, который еще не пережил ни один смертный.

— А как ты думаешь?

— Я должна.

— Значит, справишься.

Я карабкаюсь до тех пор, пока мои конечности не теряют чувствительность, а затем продолжаю лезть дальше. Мои пальцы кровоточат. Бицепсы дрожат. Ноги покрываются волдырями, однако я преодолела лишь малую толику пути к вершине этого утеса. Я часто останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и прислушаться, надеясь, что его притяжение приведет меня к его костям. Тяжесть рюкзака безжалостно врезается в плечи, кожа под ремнями покраснела, но каждый раз, когда у меня возникает искушение облегчить ношу — сделать глоток воды или отправить в рот сушеные фрукты и орехи, — я смотрю на то, как далеко до небес. Верденс-Кант бесконечен. Быть может, это и есть край света, потому что утесы уходят в небо на веки вечные. У этих гор нет вершин, а потому глупцы, что вцепляются пальцами в трещины, умирают от старости, так и не дождавшись верхушки, которой попросту не существует.

Пока что погода благоволит мне. Солнце светит, но не слишком жарит. Ветер дует, но не слишком резко. Нет ни дождя, ни угрозы шторма на горизонте, но ночь стремительно приближается. Я не понимаю, как солнце уже клонится к закату. Кажется, утро было всего лишь пару минут назад. Мое путешествие к небесам только началось, так как же тьма уже настигает меня? День проскользнул беспечно, напряжение в мышцах заставило меня потерять счет времени, и это меня беспокоит. Возможно, именно поэтому никто не выживает на Верденс-Канте. Возможно, эта борьба проходит так стремительно, что скалолазы оказываются в ловушке на этих утесах на долгие циклы. Нам суждено проживать дни как мгновения, а циклы — как часы. Сколько мне будет лет, когда мои ноги наконец снова коснутся земли? Буду ли я седой и сморщенной? Останутся ли от меня лишь падающие кости, которые развеет ветер?

— Ночь стремительно приближается, — голос Незнакомца проникает в мой разум, и я издаю стон, когда острый камень рассекает мой и без того окровавленный большой палец.

— У меня есть глаза.

— Тогда используй их, чтобы найти ночлег. Ты не сможешь карабкаться в темноте.

— Здесь нет ничего, кроме острых краев и шипов, — ворчу я. — Если ты не хочешь, чтобы я насадила свою плоть на один из них ради сна, мне придется карабкаться дальше.

— У тебя нет времени на споры, дитя мое, — укоряет он. — Цинизм тебе не к лицу в таком положении.

— Тогда найди мне безопасное место.

— Я не могу помочь тебе. Ты сама это знаешь.

— Тогда не говори мне об опасности, в которой я нахожусь. Я прекрасно о ней знаю. — Он умолкает, и я тут же жалею о своих черствых словах. — Прости. Мне страшно. Мне всегда страшно.

— Я знаю, дитя мое. — Его голос звучит сокрушенно. — Думаешь, мне нравится смотреть, как ты страдаешь? За эти темные дни я привязался к тебе. Возможно, ты единственное, о чем способно заботиться мое черствое сердце.

— Тогда почему ты не можешь помочь мне?

— Потому что…

— Это не ответ.

— Потому что так должно быть. В конце ты всё поймешь.

— Если я доживу до этого «конца».