— У меня не бывает приступов. Они все выдумали, — капризно возражает она тихим, злым голосом.

Пальцы теребят потрепанный край одеяла.

— И где мое печенье?

Я поднимаю белый бумажный пакет.

— Я сказала, что ты получишь его, если послушаешь медсестру.

Она хмуро смотрит на меня, а на лице Вадьки появляется то же выражение, с каким он обычно разговаривает с капризничающим Лукой.

Терпеливое, но непреклонное.

Несокрушимое.

— Делай, что она говорит, Мэри. Нет никаких причин отказываться от лекарства.

Он приседает перед ней, кладет предплечья на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Почему ты не хочешь его принимать?

— Я уже сказала. От него у меня мутит.

— Мутит потому, что в прошлый раз вы приняли его вместе со снотворным, — терпеливо объясняет медсестра.

В этот момент в коридоре раздаются тяжелые шаги.

Кто-то распахивает дверь.

— Ну? Она приняла лекарства или нет?

Тяжело вздыхаю.

Нора.

Седовато-белые волосы стянуты в строгий пучок, круглые очки сидят на кончике носа, губы сжаты в знакомую тонкую линию.

Затем она замечает Вадьку и отступает на шаг.

— Ой. Я не знала, что вы здесь.

Он натянуто улыбается.

— Как приятно снова вас видеть.

Потом поворачивается к маме.

— Да, Мэри примет лекарства, — говорит он, глядя ей в глаза. — Правда? Все именно так, как объяснила медсестра. Это лекарство не затуманило тебе голову — дело было в снотворном. А если тебе снова понадобится снотворное, мы можем обсудить это с врачом. Хорошо?

Мама косится на пакет с печеньем и хмурится.

Она смягчается.

Раздумывает.

— Ладно, хорошо, — наконец соглашается она.

Вся комната облегченно выдыхает.

Мне не всегда нравится моя работа, но внезапно разливать напитки, разбираться с хищниками, трудиться по ночам по жесткому графику, весь день проводить на ногах и шпионить за различными преступными группировками кажется просто потрясающей перспективой.

Господи, как же я устала.

Глаза режет, горло болит.

Я наблюдаю, как мама с мрачным выражением лица берет маленький бумажный стаканчик и запивает лекарство водой.

Слава. Гребаному. Богу.

Я протягиваю ей пакет с печеньем.

— Аня сказала, что положила для тебя кое-что особенное.

Второй пакет я передаю Джози, надеясь, что содержимое не слишком раскрошилось во время поездки.

— Она сказала…

Медсестра заглядывает внутрь и замирает.

— Ой. Это пирожки с медом и грецкими орехами? С цитрусовой глазурью?

Она достает один с таким благоговением, словно это святыня.

— Они мои любимые. Аня печет их только в определенное время года.

На мгновение воцаряется почтительное молчание.

— Она сказала, что на прошлой неделе вы выглядели уставшей, — объясняю я. — Хотела убедиться, что кто-нибудь заботится и о вас.

Джози вздыхает.

— Передай ей спасибо. Скажи… для меня это важно. Знаешь, иногда это очень неблагодарная работа.

Она улыбается.

— Но эти пирожки и правда мои любимые.

— Не сомневаюсь, — со вздохом отвечаю я, терзаясь чувством вины из-за того, что редко сюда приезжаю.

Мама откидывается на спинку стула и молча смотрит в окно, понемногу откусывая печенье.

— Как Лука? — спрашивает она. — Он уже научился ходить?

По лицу Вадьки пробегает тень.

— Да, — отвечает он, взглянув на меня.

Сердце кувыркается в груди.

Лука ходит уже несколько лет. Интересно, Вадька тоже мгновенно перенесся мыслями в те времена, когда сын только учился делать первые шаги?

Он даже подавляет смешок.

— Теперь он очень хорошо ходит.

Рада, что хотя бы один из нас способен относиться к происходящему с юмором.

— Какой хороший мальчик, — тихо произносит мама. — У него глаза матери, правда?

— Да, — отвечаю я.

Не успеваю понять, что происходит, как начинаю быстро моргать.

А потом плачу.

Ненавижу это.

Но чем сильнее пытаюсь остановиться, тем быстрее текут слезы.

Потому что у него действительно глаза матери.

Потому что я скучаю по сестре.

Потому что это несправедливо.

Я торопливо вытираю слезы и пытаюсь отвернуться от Вадьки, но слишком поздно — он уже понял, что я тоже плачу.

Тихо, без единого слова, он протягивает руку и берет меня за ладонь. Его большая теплая рука означает больше любой улыбки, и ком в горле растворяется.

Тогда я начинаю плакать еще сильнее, и слезы катятся по щекам.

Он осторожно притягивает меня к себе и тепло обнимает. Я прячу лицо у него на плече, хотя разум твердит, что это неправильно, что я пожалею и не должна так поступать.

Но господи блядь, как же приятно, когда кто-то тебя утешает.

Особенно человек, любивший мою сестру так же сильно, как я.