— Шлюха… — снова с явным удовольствием выплёвывает он, но в его голосе уже не только злоба, но еще и похоть, густая, отвратительная. — Думала, можешь мне отказать? Забыла из какой грязи я тебя подобрал? В этом доме ты моя вещь, Мири. И я буду брать тебя, когда захочу.

Я отчаянно бьюсь под ним, царапаюсь, кусаю его ладонь, которая всё ещё зажимает мне рот. На языке — металлический привкус чужой крови. Он рычит от боли и в ответ сильнее вдавливает меня в матрас, кажется, сейчас сломает мои рёбра. Боль вспыхивает, напоминая о старой травме, и я, задыхаясь и почти теряя сознание, хриплю сквозь пальцы.

В голове звенит всё громче. Перед глазами плывут тёмные круги. Я больше не отличаю, где заканчивается кошмар и начинается память этого тела.

Слишком реально! Слишком знакомо! Мышцы сами собой сжимаются в ожидании боли, которую уже знали сотни раз.

Он наклоняется ближе, меня чуть не выворачивает, чувствую, как его рука грубо скользит вниз по бедру…

— Нет! — прорывается мой отчаянный крик.

И я просыпаюсь рывком, садясь на кровати.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, готово проломить грудную клетку. Я тяжело, с надрывом дышу, все еще не веря, что это был только сон. А по моему лицу и шее катится холодный пот.

Руки дрожат. Да и всё тело напряжено до судорог, будто я всё ещё пытаюсь оттолкнуть своего насильника.

Реальность медленно проникает через недавний кошмар. Темнота. Спальня. Запах трав и воска. И маленькое тёплое тельце Диары рядом.

Малышка всхлипывает спросонья и крепче вцепляется в меня, будто чувствует мой ужас даже сквозь сон.

— Мама… — жалобно бормочет она, не открывая глаз. — Мамочка, не уходи…

Я заставляю себя дышать медленно и глубоко, хотя каждое движение диафрагмы отдаётся болью в побитых рёбрах. Ладонью я осторожно глажу спутанные кудряшки девочки, прижимаю её ближе к себе. Сейчас она — единственный якорь, который удерживает меня от окончательного срыва.

Это был сон. Только сон, Ира. Забудь его…

Но тело… тело всё помнит. Каждый удар, каждое насилие, каждую ночь, когда Мириния лежала вот так же, беспомощная, под этим извергом.

Мне страшно представить сколько всего она вынесла за это время. Память ее тела предала и меня, вытащив на поверхность то, что настоящая хозяйка, наверное, старалась забыть.

Я лежу неподвижно, глядя в темноту, и чувствую, как по щекам снова текут слёзы. От ярости. От своего бессилия. И того, что история повторяется с пугающей точностью.

В том мире меня убил собственный муж. Здесь женщину, чьё тело я заняла, систематически ломал другой. И теперь эта девочка, ее дочь — единственное, что осталось светлого от обеих наших жизней.

Я тихо выдыхаю, ощущая, как решимость, родившаяся раньше этой ночью, становится ещё твёрже. Я должна бежать отсюда, и как можно скорее. Пока еще не поздно.

— Я здесь, — шепчу я снова, едва слышно, прижимаясь губами к макушке Диары. — Я никуда не уйду. И больше… больше никто тебя не тронет. Ни тебя. Ни меня.

За окном ещё глубокая ночь. Я обнимаю спящую девочку обеими руками, и жду рассвета.

6. Кошмар наяву

Тимесса пришла будить меня на рассвете. Только вот я так больше и не сомкнула глаз этой ночью, поэтому встретила ее неспящей. Хотя вставать с кровати мне точно не хотелось. Голова всё ещё гудела, рёбра ныли при каждом движении, но служанка была непреклонна.

— Господин барон приказал нарядить вас как следует, госпожа. Гости знатные. Нельзя осрамить дом.

Я поднесла палец к губам и кивнула на Диару, все еще трогательно сопевшую у моего бока.

— Я сейчас встану. Не тревожь ее.

Меня выкупали в деревянной кадушке с тёплой водой и какими-то травами, которые жгли мои синяки, но действительно приглушали боль. Потом служанка принялась меня наряжать. По другому и не скажешь.

Я готовилась к тому, что нелюбимую жену барон и одевает соответствующе, но платье, которое служанка достала из сундука, заставило меня внутренне содрогнуться.

Реальность оказалась еще чудовищнее.

Тёмно-бордовый бархат. Лиф облегал грудь так плотно, что дышать было трудно, а вырез… Вырез уходил вниз почти до самой границы приличий. По моим меркам, до нее оставался сантиметр не больше. Кружевная отделка едва прикрывала то, что должно было оставаться скрытым.

Рукава у платья были длинными, но с прорезями, через которые проглядывала тонкая полупрозрачная сорочка. Талию мне затянули жёстким корсажем. Ну хоть юбка оказалась макси. Тяжелая, плотная. И я уже с ужасом представляла, как мои ноги будут в ней путаться.

— Господин сам выбирал, — тихо пробормотала Тимесса, замечая мой взгляд. — Сказал: «Пусть все видят, какая у меня жена».

Ясно. Этот барон еще тот извращенец и псих, похоже. Наряжает жену, как шлюху, а потом ее же винит в том, что на нее так смотрят. Урод!

А Тимесса уже разложила на туалетном столике украшения. Золото и камни ярко играли в солнечных лучах. Серьги с красными крупными камнями, тяжёлое ожерелье, браслеты. Все это она собиралась нацепить на меня.